Под гнетом жестокой душевной борьбы он заметно худел, не ел, не пил, не думал о делах, вполне предос­тавляя их своим служащим. А те, не зная как понять такую небрежность, стали потихоньку говорить, что бан­кир после двух спиритических сеансов лишился рассуд­ка, что подтверждало, как опасно предаваться сношению с дьяволом, воспрещенным Моисеем и Церковью.

Как-то вечером Самуил, более чем когда-либо рас­строенный, был один у себя в комнате, утомясь хожде­нием из одного угла в другой, он сел в длинное кресло и стал думать об одной статье «Книги духов», которую читал утром. Там говорилось о благотворной силе мо­литвы, о мире и спокойствии, которые она вливает в истерзанное сердце.

— Но как же это молиться? —спрашивал себя Са­муил.— Я не молился с самого детства, а, между тем, нуждаюсь в утешении и в указании свыше. Может быть, приближается минута открытия тайны, а я все еще ко­леблюсь, так как не могу решить, что избрать — смерть или позор.

В первый раз после долгих лет сложил он руки и, прижав их к своему горячему лбу, прошептал:

— О, мой отец! Ты сказал, что будешь пребывать со мной в непрестанной молитве, так как должен видеть мою скорбь. Внуши же мне, как должен я молиться, чтобы обрести покой?

Это воззвание как будто утешило Самуила, он при­слонился к спинке дивана и остался неподвижным. Мыс­ли не работали, тяжелое оцепенение охватило его, а между тем странная теплота проникла в тело.

Смеркалось. В комнате было почти темно, никто из слуг не решался принести огонь, так как с некоторых пор Самуил не позволял беспокоить себя, пока он сам не позвонит. Вдруг взгляд его был привлечен блестя­щей точкой, которая как бы носилась посреди комнаты, резко выделяясь из окружающей темноты. Это светлое пятно быстро стало увеличиваться, образуя как бы ши­рокий голубоватый луч, в свете которого Самуил увидел коленопреклоненную человеческую фигуру, простирав­шую руки к яркой звездочке наверху луча. По отчетли­во обрисованному профилю и длинной бороде Самуил узнал своего отца. Затем послышались слова, которые неслись как бы издалека, однако достигли его слуха.

— Великие силы добра,— говорил этот странный го­лос,— внушите моему сыну, что пока он не изберет се­бе путь истинный, борьба его не прекратится. Пусть лучше он забудет убеждения, взволновавшие его ду­шу, если он имеет силы отличить правду от лжи, если у него хватает мужества признать добро и понять, что победа дает покой. О, сын мой! Как мщение, казавшееся тебе таким великим и надежным, ускользает из твоих рук, так будет казаться тебе ничтожным и смешным мнение людей, которому ты придаешь так много цены. Недостойно человека, совершая преступление, рассчиты­вать на безнаказанность и отступать перед карой и за­служенным упреком людей.

Ты хочешь молиться. «Молись делами». Раскайся и смирись, и молитва, эта небесная утешительница, сни­зойдет на твою душу. Упрямый гордец не нуждается в подобном утешении, созданном для несчастного горе­мыки.

Голова призрака повернулась к Самуилу и взгляд, исполненный бесконечной любви, страдания и сожаления, устремился на него. В ту же минуту над стариком об­разовался лик, ярко озаренный золотистым светом. Большие глаза, спокойные и строгие, обратились к Са­муилу, и глубокий мелодичный голос произнес:

— Пока самоубийство будет казаться тебе спасением, ты не найдешь себе покоя.

Самуил вскочил словно спросонья.

— Что это было? — шептал он.— Сон или видение?

Он вынул из кармана спички и зажег свечу, стояв­шую возле на столе. Ему тотчас бросился в глаза лис­ток бумаги, положенный под подсвечником. Он взял его и, пораженный, прочитал слова, которые сейчас слышал.

Он опустил голову, в нем мгновенно созрела реши­мость. Мысль о самоубийстве была устранена навсегда, и горячая молитва вознеслась из его измученной души.

С этого дня мало-помалу к Самуилу стало возвра­щаться спокойствие. Он смело глядел в будущее, гото­вый мужественно нести то, что его ожидало. Более мрачный, сосредоточенный, чем когда-либо, он снова взялся за дела, работая усерднее своих служащих, но образ его действий так изменился, что Леви недоумеваю­ще покачивал головой и решил с Зильберштейном, тоже весьма недовольным, что голова банкира не в порядке и что его ожидает разорение.

Из-за вынесенной нравственной борьбы Самуил отда­лил ребенка, так как ему тяжело было его видеть, но по мере того, как к нему возвращалось душевное спокой­ствие, в нем воскресла и сильная, страстная любовь к этому мальчику. Теперь он большую часть своего досу­га посвящал ребенку, играл с ним, развивал его и учил.

Раввин, придя как-то к нему по делу, заметил, что пора было бы заняться религиозным воспитанием ма­ленького Самуила.

— Ему скоро исполнится пять лет, а его никогда не водят в синагогу,— добавил он внушительно.

В заключение он рекомендовал банкиру молодого маламеда, из своих друзей, который сумел бы, почти играя, внушить ребенку правила Моисеева закона. Са­муил ответил уклончиво, но вопрос, поднятый этим раз­говором, озадачил его. Он спрашивал себя, имеет ли он право теперь, когда отказался от мщения, воспитывать похищенного ребенка в религии, еще более отделяющей его от родителей, которых он его лишил, в той религии, от которой впоследствии ребенок должен будет отка­заться? Честно ли увеличивать душевную смуту ребен­ка еще новым религиозным вопросом? И, в связи с пер­вым, другой вопрос, не менее тяжелый, возник в его уме. Коль скоро тайна обнаружится, ему возвратят отвержен­ного им сына, как тогда этот сын, воспитанный в хри­стианстве и уже способный, быть может, судить, как будет он относиться к отцу, чуждому для него по вере, которую его научили презирать.