Впрочем, нет.

Сбоку от Наблюдателя трое парней сидели, развалясь на скамейке. С такого расстояния без своей трубы Шамун мог видеть только их силуэты. Одеты неряшливо, как фашиствующие молодчики: тяжелые черные ботинки, обтягивающие черные брюки, черные куртки из кожзаменителя и стриженные «под горшок» волосы, которые выглядывали из-под черных кепочек, едва держащихся на затылке.

Их интерес к Наблюдателю был, видимо, вызван скукой, решил Шамун. Скука и интерес, вызываемые в садистах одинокими и потенциально слабыми людьми.

Шамун иногда размышлял о том, не следует ли посольству контролировать подобные ситуации. Наблюдатель протестовал против чего-то американского, но скверно, если его изобьют на пороге канцелярии. А когда настоящий английский громила берется за дело, в ход идут и кастеты, и цепи, и залитые свинцом резиновые шланги. На футбольных матчах несколько раз пускали кровь кухонными ножами. Любит подраться мистер Брит.

Шамун вернулся в свой кабинет и запер дверь. Когда он взял подзорную трубу и навел ее на Нэнси Миллер, она была уже не одна. Шамун пристально рассматривал молодых людей. Симпатичный араб был ему незнаком. А вот второй...

Все трое встали со скамейки и пошли прочь. Рука араба по-хозяйски обнимала талию Нэнси. Шамун усмехнулся. Девчонка была типичная вертушка, но расположенная к арабам. Используя свою внешность, Шамун раза два встречался с ней, причем, несомненно, имел успех. Было очень приятно, но в постели она почему-то предпочитала говорить на отвратительном арабском.

Второй парень...

Шамун пролистал все файлы в ящиках. На каждом была фотография. Но того, второго, в файлах не было.

Он отпер ящик письменного стола, вытащил несколько дискет без надписей, включил «персоналку» и вставил в нее дискету. На экране появились краткие биографии и маленькие фото, не совсем четкие снимки портативных фотокамер. Шамун просмотрел весь диск дважды, второй раз более медленно, и остановился на фотографии, имевшей сходство с тем парнем, что сидел с Нэнси Ли Миллер. Он выписал часть информации с экрана на настольный календарь. Занимаясь этим, Шамун совсем забыл о трех громилах.

Пометки на календаре были сделаны на английском, но информация на дискете – на иврите.

В западной части Большого Лондона, на юг от Руислипа с его станцией подземки, лежат большие зеленые поля, рассекаемые скоростной магистралью А40, которая ведет на восток, в самое сердце Лондона. Здесь находится Норфолкский аэродром королевских ВВС, где совершают посадку самолеты, прилетающие в Англию с конфиденциальными миссиями. Для этих самолетов столпотворение в Хитроу слишком рискованно.

Здесь завершались перелеты королевы после возвращения из заморских путешествий. Но в частном «Лиарджете», прибывшем из Абердина, было всего два пассажира: ни один из них не принадлежал к королевской семье. Хотя одного из них сопровождали три дюжих телохранителя, обоих проводили к обычному «флитвуд-кадиллаку». Возглавляли процессию два полицейских на мотоциклах, за лимузином пристроился «форд-эскорт». Кавалькада двинулась по автотрассе А40, миновала Илинг и Шеффердс-Буш и по Паддингтон-Флайовер направилась к Риджент-парку. Из поездки возвратился Адольф Фулмер-третий, чрезвычайный и полномочный посол.

Его спутник, Джим Вимс, не был ни гостем посольства, ни личным другом Фулмера, хотя с недавних пор был стал менеджером европейской сети магазинов «Фулмер Сторз, лтд». Прилетели они на самолете компании. Когда «флитвуд» остановился на дорожке у Уинфилд-Хауза, Вимс едва успел пожать руку своему спутнику, вместе с которым охотился в Шотландии во время уик-энда; люди из службы безопасности послушно провели его к ожидавшему такси и отправили его в отель, в Мэйфер.

Фулмер расстался с ним без всякого сожаления. Он был едва знаком с Вимсом, но тот пригласил его к герцогу Бучанскому по случаю недавнего назначения в «Фулмер Сторз». Герцог был другом Вимса, а не Фулмера. Бад чувствовал себя неуютно в любой компании, кроме общества старых друзей. Но сейчас на этой стороне Атлантики никого из друзей не было, поэтому единственными людьми, общение с которыми доставляло ему удовольствие, были Пандора и миссис Крастейкер.

Признаться, размышлял Бад, нет на земле человека, менее подходящего для роли посла. Он не был общителен. Вся эта затея с посольством принадлежала Пандоре, но он вполне полагался на нее.

Бад постоял немного у портика с колоннами, пилястры которого высотой в два этажа поддерживали треугольный фронтон, доходивший до крыши мансарды, Фулмер был человеком крупным, хотя и не толстым, с широкими костями, мускулистый и плотный. На лице его не было морщин, так что он выглядел на сорок с небольшим, а между тем в ноябре Баду Фулмеру должно было стукнуть шестьдесят. С годами морщины едва тронули его лоб, но придали странное выражение его лицу, словно высеченному из камня и загорелому от долгих прогулок. По словам Пандоры, ни мрачность, ни улыбка не меняли его. Со свойственной ему прямотой Бад однажды сказал ей: «Дорогая, неважно, улыбаюсь я или хмурюсь, делай то, что считаешь нужным».

Неуверенность в себе была основой характера Бада, когда они поженились в шестидесятых. Со временем она только углубилась, хотя повадки его были чисто мужскими: он рыбачил и охотился, путешествовал по самым диким местам.

В Шотландии, где старый герцог обращался с ним грубо, как с высокопоставленным невежой, Бад поразил всех, уложив с двухсот ярдов своего первого оленя выстрелом прямо в сердце. Но все еще больше удивились, когда он отказался продолжать охоту: «Нет, больше не буду. Хватит. Спасибо огромное, только давайте вернемся домой».