Палмер почувствовал, как запылали у него щеки, и откинулся на спинку кресла. Он глянул в сторону президиума. На мгновение ему показалось, что кресло покачнулось. Он закрыл глаза и выждал, пока тугой комок в горле не перестал его душить.

— …Эти поступки диктуются их духом отрицания, пораженчества и алчности! — продолжал громыхать Калхэйн. — Но не стану перечислять все их свойства, чтобы не нагнать на вас тоску. Позвольте лишь сказать, что… Приоткрыв глаза, Палмер вдруг встретился взглядом с Гарри Элдером — первым своим заместителем в «Юнайтед бэнк». Палмер прищурил глаз, а Гарри подмигнул ему в ответ, затем показал взглядом на внушительную бутылку шотландского виски, которая стояла перед ним, и вопросительно посмотрел на Палмера. Тот утвердительно кивнул и стал внимательно следить, как его пожилой коллега взял пустой бокал с несколькими кубиками льда, наполнил его почти до краев и передал своему соседу, указав на Палмера. Сосед — репортер не то из «Таймс», не то из «Ньюс» — в свою очередь молча протянул бокал следующему соседу.

Эта церемония привлекла внимание Вирджинии. Она обернулась, увидела Палмера, и губы ее чуть тронула улыбка. Взяв у репортера бокал, она передала его Палмеру и шепнула:— На страх врагам. — Затем снова приняла позу внимательного слушателя, повернувшись к Палмеру в профиль. Над вырезом платья явственней обозначились очертания груди.

Палмер прихлебывал виски и тщетно пытался вспомнить, который это по счету бокал — третий или четвертый, но в конце концов решил, что, когда виски разливает Гарри Элдер, не стоит считать, сколько выпито.

— …И мы спокойны, зная, что не сила, а правда, и только правда, может привести к торжеству справедливости, — заключил Калхэйн. — Благодарю за внимание.

Волны аплодисментов прокатились по всему огромному залу. Калхэйн с сияющим лицом поднял руку в знак приветствия, потом сел на свое место и тут же, обернувшись к сидящему рядом Кармину де Сапио, вступил с ним в длительную беседу. Председательствующий Грорк встал и, хотя аплодисменты еще не смолкли, пытался жестом водворить тишину, но вместе с тем, насколько мог судить Палмер, этот жест выражал одновременно и надежду, что аудитория, собравшись с силами, разразится новым взрывом аплодисментов. Палмер поудобнее устроился в своем кресле, немного отодвинувшись назад. С этой позиции он мог видеть только затылок Вирджинии Клэри с художественным беспорядком черных локонов, ее шею и спину с гладкой светло-оливкового оттенка кожей и нежный желобок между лопатками, грациозно сбегающий вниз под покровы платья.

Он сидел в своем кресле, и лишь временами до его сознания доходили отрывки из речей выступающих. Список ораторов постепенно подходил к концу, и наконец зазвучали слова молитвы. Палмер так мало следил за происходящим на трибуне, что вначале ему показалось, что молитву читает священнослужитель англиканской церкви, в полумраке трудно было разглядеть его сутану. И только когда послышались заключительные строфы из католической молитвы по-латыни, Палмер понял, что ошибся. Он пожал плечами и стал маленькими глотками прихлебывать виски из своего бокала. Программа собрания проводилась по раз навсегда разработанному плану. Комический актер, открывавший эстрадное представление, выпалил в зрителей весь свой запас плоских шуток. После каждой двусмысленной остроты он на мгновение умолкал, в нарочитом ужасе прикрывая ладонью рот, и опасливо оглядывался на представителей духовенства.

— …Итак, не теряя времени, леди и джентльмены, передаю на ваше попечение мою любимую блондинку, хотя, по слухам, если докопаться до корня вещей, она новее не блондинка. Замечательная певица, леди и джентльмены, которую вы сейчас услышите, — это подлинная вечерняя звезда из оперетты «Вечер в пижамах». Итак, леди и джентльмены, слушайте, смотрите: предлагаю вашему вниманию очаровательную Китти. Китти Кэйн! Ну-ка, похлопаем ей хорошенько!

Апатичная блондинка необъятных габаритов с застывшей на губах улыбкой, которая никак не вязалась с меланхолическим выражением ее глаз, спела несколько романсов столь же почтенного возраста, как и устаревшие мелодии, исполнявшиеся оркестром в продолжение всего вечера.

После этого балетная пара, в которой мужчина был по крайней мере на десять лет моложе своей партнерши, но вполне возмещал разницу в возрасте мрачной миной и героическими позами, исполнила две версии «Соблазна», одну в темпе медленного болеро, а другую — в быстром темпе стаккато. Опередив на несколько тактов оркестр, они закончили танец, а музыканты продолжали вяло играть, пока мелодия не оборвалась, так и не достигнув своего завершения. Один только аккордеонист, увлекшись, продолжал играть еще несколько секунд, пока не почувствовал, что остался в одиночестве. Тенор высоченного роста и атлетического сложения едва успел закончить первый куплет из «Роз-Мари», как его прервал известный комик. Вместе с тенором он стал разыгрывать какую-то запутанную интермедию, в ходе которой ставились под сомнение мужские доблести певца и намекалось на многообразие его извращенных тенденций, причем комик безуспешно пытался завоевать расположение тенора. Палмер сначала пробовал проследить за ходом действия, но так и не дождался конца и повернулся к Вирджинии, растянув губы в нарочитой ухмылке.

— Только что вернулся из триумфального турне по Европе! — объявил он.

— Выступали перед коронованными особами, да?

— Наспиртованными особами, — пробормотал Палмер. — А что, еще далеко до одиннадцати? Как, все еще не одиннадцать?

— Сейчас только десять тридцать.

— А я могу уйти только в одиннадцать.

— Могу или должен? — допытывалась она.

— И могу и должен.

— Вы покрылись колючками, как ежик.

Палмер отрицательно помотал головой. — Не покрылся, а прикрылся, — возразил он.

— А что будет после одиннадцати? — спросила Вирджиния.

— Вас уже напоили, — сказал Палмер. — Я сразу это заметил.

— «Сэр, я не ранен, я убит!» Вы и представления не имеете, что такое мистер Гаррисон Элдер, когда он берет на себя роль виночерпия.

— Ошибаетесь, я тоже приобщился, — возразил Палмер и поднял свой пустой бокал. Он стал внимательно его разглядывать, а затем хмуро спросил:— Это, вероятно, Бернс написал речь для Калхэйна?

— Всенепременно.

— Почему он всегда выражается так выспренно?