— Только потому, что это ты,—отвечал аптекарь, вручая ему стеклянную трубочку.— Собственно,я не имею

права.

Лео пообещал в следующий раз принести рецепт. Когда он вышел за дверь, аптекарь крикнул ему вслед:

— Почему ты пришел так поздно?

Но Лео его уже не слышал. Аптекарь же подумал: чего я, собственно, волнуюсь, все равно мне ночь дежурить.

В последней книге, которую Лео взял из народной библиотеки после «Дориана Грея», говорилось об астрологии. Завороженный и немного скептический, листал он ее. А затем решил поиграть в «оракула». То есть наугад раскрыть страницу с «предсказанием». Астрологические книги как нельзя лучше подходят для этой игры. Лео опешил, прочитав на раскрытой странице:

«Человек, родившийся между 23 октября и 23 ноября, явился на свет под звериным знаком Скорпиона. Если над восьмым домом гороскопа стоит Марс, а вблизи от него Нептун и если на обе эти планеты неблагоприятно падает излучение Урана, то вполне возможен насильственный конец этого человека.

При таком стоянии созвездий солдат умрет на поле боя, летчик погибнет в воздушной катастрофе, революционер будет обезглавлен, негр линчеван, горняка засыплет в шахте, диктатора убьют.

Если же Нептун стоит непосредственно над Ураном, то человек, претерпевший много душевных страданий, в состоянии наложить на себя руки. Уран, планета философов и мыслителей, в то же время является звездой самоубийц».

Леонард Кни родился 29 октября.

Это было в воскресенье под вечер. Стоял октябрь, кно в кухне запотело. Фрау Юнгфердорбен зашла за старухой Кни, чтобы повести ее к вечерне, Леонард прижался носом к мокрому стеклу. Он с детства любил это делать. Затем и лоб приложил к студеной плоскости. Тогда становятся видны самые мелкие складочки и чуть заметная сеть кожных жилок. Он провел ногтем по стеклу, повторил на нем складки, обозначившиеся на лбу. Их было четыре с половиной. За окном голые сучья вязов, мерзшие на холодном осеннем ветру, тянулись к нему, как костлявые пальцы.

Где-то грохнула дверь. В соседнем доме играли на скрипке. «О Страсбург, Страсбург!»

Сумерки медленно расползались над старой плитой, над мебелью, крашенной маслом, и гипсовым распятием в углу над диваном. Юноша подошел к некрашеному столу, за которым обычно сидела бабушка. В ящике он сразу обнаружил трубочку с таблетками. В ней оставалось еще восемь штук. Значит, у него их было двадцать восемь.

Затем он налил воды в стакан для полосканья зубов, сохранявший на донышке серый след зубной пасты. Закрывая кран, он подумал: все делаешь в последний раз. Вот я в последний раз закрыл кран. Но еще два раза отвернул и завернул его. Поставив стакан на стол, он снова вернулся к раковине, снова открыл и сейчас же закрыл кран. Сказал:

— Так.

Восемь таблеток, брошенных в стакан, он размял ложечкой. И высыпал еще двадцать из непочатой трубочки. Трубочку Лео держал наклонно, и все двадцать штук, казалось, прыгали в стакан. Как на водноспортивном празднике, подумал он. На таком празднике он никогда не бывал.

Ему было легко, как иногда во сне, когда снится, что летишь. Словно надо только чуть-чуть взмахнуть руками — и ты уже крылат. Лео подошел к запотевшему окну и указательным пальцем неторопливо написал:

И никто по мне не заплачет...

Через буквы, выписанные на стекле, стало видно улицу- Между третьим и четвертым вязом стояла большая лужа. Вода не стекала, наверно, потому, что никто не проковырял решетку спицей от зонта.

Леонард лег так, чтобы башмаки оказались за краем дивана. К этому его приучила бабушка. Он захотел проверить, точно ли рассчитал с башмаками, и еще раз сел.

Тряхнув в руке стакан с растворенными таблетками, он постарался не переплеснуть воду через край. Мутно-серая жидкость, наверно, будет препротивной на вкус. Когда пьешь такую гадость, подумал он, лучше всего затаить дыхание. Тогда не чувствуешь вкуса. Только потом во рту противно.

Пустой стакан Лео поставил на стол. Рядом с ложкой, с одной стороны наполовину объеденной. Так человек, который всегда ест одной и той же ложкой, за свою жизнь непременно съедает кусок жести.

Лео лег совсем прямо. Сейчас он умрет, думал он, а его боль, его горе и его несчастье останутся в мире. Потому что счастье и любовь и другие чувства, казалось ему, остаются в мире, когда кто-нибудь умирает. Если бы каждый брал с собой в могилу свое горе, горя бы вовсе не осталось. Значит, оно остается. Кто же после него получит его страх и его боль... А он ведь тоже хотел быть счастлив.

И жить хотел. Так хотел! Так хотел!

Из раскрытых недвижных глаз восемнадцатилетнего человека пролились слезы на лицо, почти уже стертое сгущающимися сумерками. Лео скрестил руки на том месте, где некогда был ком страха, теперь исчезнувший. Тогда другим не придется этого делать, подумал он. И тут прямо перед его глазами с уже темнеющим взором оказались две мухи. На рукаве непромокаемой куртки. Они сидели друг на друге и жужжали.

Смерть взяла молодого человека сзади, под мышки. Точно таким движением, каким вытаскивают на берег утопленника. Надпись на стекле скоро расплылась.