Но в общем-то не очень отличались от притворщиков и планомерных стратегов.

Были и вовсе нескладные, были богачи, которые предпочитали добиваться своего с помощью звонкой монеты, были до ужаса настойчивые и были страстотерпцы. И еще такие, что старались чем можно услужить, готовы были прийти ей на помощь в любой час дня и ночи; они не требовали ничего, кроме дружбы. Первое время. С совсем неподходящими гуляла Марилли, у которых, казалось, никаких шансов не было, а таких, которые по анкетным данным могли быть уверены в победе, она отвергала.

Она наперечет знала бары, курила американские сигареты и папиросы и «чинарики». «Чинарики» даже очень часто. Она пила коктейль и дула через соломинку в бокал шампанского и пила пиво из громоздких кружек. В пригородных трактирах с тремя или четырьмя хорошо подработавшими рабочими, которые потом дрались из-за нее, так что врач зашивал им раны. Она нередко сидела в пивнушках, где пьянствуют с утра и где гости хватали ее за блузку, и спала в виллах с плавательным бассейном.

Она все проделывала слишком часто, эта Марилли, слишком часто и слишком рьяно. И в ее жизни, в сущности, ничего уже не осталось. Ничего не осталось и от нее. А Марилли было всего тридцать семь лет,

Определенный мужской тип всегда волновал Марилли и она его искала. Искала мужчин грубых, холодных, так называемых бессердечных. Один такой появился после бледного автомобильного юноши. Ничего в нем особенного не было. Внешне. Но то, что он делал и говорил,— это было здорово. Округло, разумелось само собою, швов не было видно. Этот был малый что надо.

С ним Марилли любила быть совсем маленькой, беспомощной, неприметной.

Но затем ее точно что-то укусило. И когда раз он с большим опозданием приехал на своем велосипеде — машины у него не было,— для пробы сказала ему:

Можешь убираться восвояси, да поживей, мне тебя не надо.

Он отвечал:

Как ты со мной разговариваешь? Ты что, рехнулась?

Или что-то в этом роде. А она вызывающе повторила:

Ах, с тобой нельзя так разговаривать? А я вот именно так с тобой разговариваю.

Что ж, я могу уйти,— сказал он.

Безусловно, можешь,— согласилась она, хотя ей совсем этого не хотелось.

Он ушел, она с трудом в это поверила. Но мало-помалу поверить ей пришлось, и Марилли в первый раз дошла чуть ли не до отчаяния. Бог ты мой, она еще и сейчас думала об этом парне с велосипедом. Парень был что надо.

Второй брутальный и так называемый бессердечный мужчина был просто фанфарон. Он и сейчас жил с нею. Уже семь лет. Наверху, в кухне Коземундов, валялся на диване.

Случилось это так.

Его звали Шорш, и на празднике в долине Изара он попросту избил /страхового агента, с которым она тогда гуляла.

Затем он посадил ее в старый оппель. В машине разило перегорелым маслом. Марилли и сейчас помнила все до мелочи. Шорш не спрашивал, хочет она или не хочет. Просто повез ее к себе домой, и она у него осталась. через несколько дней он ее избил. Сначала надавал ей оплеух, довольно щедро. За то, что она назвала его идиотом. Дальше было больше.

После первых побоев она хотела убежать от него, но он сказал, что везде найдет ее,'— и тут уж здорово ее вздул. Она осталась. Может быть, от страха, а может быть, совсем из другого чувства, приятно ее щекотавшего.

Но через два месяца, когда она взаправду от него убежала, Шорш совсем раскис.

Не только не надавал ей оплеух, но стал плакать и умолять ее остаться.

С тех пор она держала его в ежовых рукавицах. И делала с ним все что вздумается. Вся брутальность Шорша оказалась наигрышем. Марилли наткнулась на фанфаронишку, В то время ей было тридцать лет. Впоследствии Шорш время от времени все же лупил ее. Но ей это уже не так нравилось. Иногда она давала сдачи, чтобы его раздразнить; но он уже редко впадал в ярость. Все-таки они жили вместе. Даже съехались. Шорш перебрался в квартиру Матчи в качестве жильца.

Никогда он не умел много работать, этот Шорш. Уже целый год он продавал по вечерам в трактирах фрейбург- ские крендели. Из корзины. А днем валялся на диване в кухне, спал или читал. Это был тот же самый диван, на котором Марилли ребенком спала с куклой Фанни. Матчи Коземунд, разочарованная в жизни мать Марилли, все это терпела молча и удрученно. Когда они затевали драку и кричали, она запиралась в уборной. В давнем своем убежище.

От револьверщика Карла, бывшего своего мужа, она уже давно ничего не получала. Он снова женился и зарабатывал не больше прожиточного минимума, поэтому Матчи на старости лет пришлось идти работать. Фрау Кестл, в течение трех десятилетий служившая подсобной рабочей на крытом рынке, когда ей стукнуло шестьдесят пять, устроила фрау Коземунд на свое место.

Матчи была усердна, вынослива и молчалива.

Мягкий сентябрьский день проходил по Мондштрассе. Солнце утомилось и светило через много вуалей. Паутинки бабьего лета щекотали сидящих на светло-зеленой скамье. Толстая молодая женщина катила перед собой Детскую коляску. У скамьи она остановилась. Фрейлейн Сидония Душке уже сидела там. Она склонила свою усохшую головку с тонкой индюшечьей шеей над колясочкой и, хихикая, спела прямо в белое кружевное изобилие «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю». Дальше она забыла и рассмеялась дробно-дробно и беззвучно.