— Так значит, она делает все, что захочет?

— Как и всякая царица. Только у нее — безудержная страсть к строительству.

Я ахнула:

— Неужто они снова что-то строят?!

— Конечно. И будут строить до тех пор, пока войско не найдет вождя, который поднял бы его на мятеж.

— Но у кого может быть столько сил, чтобы восстать против фараона?

Ипу принесла чай с мятой. Тетя поднесла чашку к губам и кратко произнесла:

— У Хоремхеба.

— Поэтому Хоремхеба и сослали в Кадеш?

Тетя кивнула:

— Он был слишком популярен. Как и Нахтмин. Мой сын видит опасность в том, в чем ему следовало бы видеть преимущество. Он слишком глуп, чтобы понять, что, будь Нахтмин в твоей постели, он никогда бы не стал устраивать мятеж.

— Нахтмин и так никогда не стал бы устраивать мятеж, — быстро произнесла я. — Хоть со мной, хоть без меня.

Тетя приподняла брови.

— Он хотел жить спокойной, мирной жизнью.

— А он тебе не говорил, что в Фивах, когда Эхнатон собирался надеть корону своего брата, к нему пришли солдаты и попросили возглавить восстание? И что он согласился?

Я опустила чашку.

— Нахтмин?

— Некоторые визири и солдаты убедили его, что восстание — единственный способ восстановить Маат после убийства царевича Тутмоса.

Я потрясенно уставилась на тетю, пытаясь понять, действительно ли она сказала именно то, что мне показалось? Что Тутмоса убило не падение с колесницы, а рука брата? Тийя поняла мой незаданный вопрос и напряглась.

— Я, как и все, лишь слышала сплетни слуг.

— Но его падение с колесницы…

— Могло убить его в любом случае. А возможно, он и поправился бы. Это теперь известно лишь Осирису и моему оставшемуся в живых сыну.

Я содрогнулась.

— Но ведь восстания не было.

— Потому что прибыла Нефертити, и двор поверил, что она станет для Египта спасением от моего сына.

Я уселась.

— Почему ты говоришь мне все это?

Тетя поставила чашку с чаем.

— Потому что когда-нибудь ты вернешься во дворец, и от тебя зависит, вернешься ли ты с открытыми глазами или тебя внесут с закрытыми.

Двадцать дней спустя Тийя сидела на табурете из слоновой кости, стоящем между грядок моего сада, и расспрашивала меня о растениях. Ей хотелось знать, для чего еще можно использовать лакрицу, кроме как для подслащивания чая. Я объяснила, что, если пользоваться лакрицей вместо меда, она предотвратит порчу зубов, и то же самое будет, если есть лук вместо чеснока. Тут к нам между рядами перистых трав подошел отец. Я даже не услышала, как Ипу приветствовала его у дверей.

Отец посмотрел сперва на меня, потом на тетю.

— Чем вы занимаетесь?

Тетя встала.

— Моя племянница демонстрирует мне волшебство трав. Твоя дочь — очень умная девушка. — Она приставила ладонь козырьком ко лбу, прикрывая глаза от солнца. Я не поняла, что же промелькнуло во взгляде отца: гордость или неудовольствие. — А что привело сюда тебя?

— Я искал тебя.

Голос отца был мрачен, но тетя пережила множество прискорбных событий и сейчас даже не шелохнулась.

— Во дворце неприятности? — поинтересовалась она.

— Эхнатон хочет быть похороненным на востоке.

Тетя внимательно взглянула на него.

— Но фараонов никогда не хоронили на востоке.

— Он хочет быть похороненным там, где встает солнце, за холмами, и хочет, чтобы все придворные в Амарне бросили гробницы, которые они уже построили на западе.

Голос тети сделался низким и глухим от гнева.

— Бросить гробницы, которые мы уже построили в Фивах? Перенести гробницы от ног заходящего солнца, где они находились всегда, чтобы нас похоронили на востоке?! Не бывать этому!

Никогда еще я не видела Тийю такой разгневанной.

Отец развел руками.

— Мы не можем ему помешать. Но мы можем построить вторую гробницу и сохранить те, которые мы построили в Долине царей…

— Конечно, мы их сохраним! Я не допущу, чтобы меня похоронили в Амарне! — решительно заявила Тийя.

— И я, — отозвался отец, и голос его тоже был низким и глухим.

Они повернулись ко мне.

— Ты будешь отвечать за это, — распорядилась Тийя. — Если мы умрем, позаботься, чтобы нас похоронили в Фивах.