— Держи! — засмеялась Лола. — Ты почему такой смуглый? У тебя цыган в роду не было?

— Не было. Это меня опаляет страстное желание держать тебя за руки!

Кажется, он обрадовался тому, что она повеселела — сразу заговорил веселыми словами жестокого романса. Как тогда, у моря, когда объяснял, что собирается пить сердечное вино из ее ладоней, и смех плясал у него в глазах.

— С ума с тобой можно сойти! — Лола больше не дрожала и готова была смеяться бесконечно. — Может, ты не космонавт, а оперный певец?

— У меня нет музыкального слуха. Я вообще плохо слышу.

— Почему? — удивилась она.

— После полета со всеми так. На станции все время вентиляторы шумят, от этого слух садится. Так что, если ты тихо скажешь, чтобы я шел куда подальше, я этого даже не услышу.

— А если я тихо скажу, что никуда тебя не отпущу?

Она в самом деле произнесла это совсем тихо. Но он, конечно, услышал. Или догадался. И чуть сжал ее пальцы.

— Но это же невозможно, Ваня, — сказала она. —» Не можешь же ты вот так просидеть всю ночь.

— Почему? Могу. Я тренированный.

— Ты опять меня охмуряешь? — засмеялась она.

— Чистую правду говорю. Сколько скажешь, столько и буду сидеть. Но лучше давай ляжем. Ты не бойся, не бойся, — поспешно проговорил он. — Мы… просто так ляжем. Чтобы ты не устала.

— Мне кажется, я не могу устать. Я сама сейчас… как робот. Не обижайся. Просто я слышу, как говорю. Очень странно говорю. Я не понимаю, что со мной, Ваня.

— Я бы тебе объяснил. Если бы сам понимал.

Он встал, и Лоле пришлось встать тоже: она не могла отпустить его руки. Он отпустил их на минуту, чтобы раздвинуть диван. И всю эту отдельную от него минуту ее снова била дрожь.

Они легли не раздеваясь, только сбросили туфли. Раздеться — это было бы сейчас самым спокойным, самым рациональным действием; они не могли его совершить. Они лежали, повернувшись друг к другу, и по-прежнему смотрели друг другу в глаза, только теперь глаза были совсем близко. И губы тоже были близко — Лола чувствовала жар его губ.

«Порох на губах», — вдруг вспомнила она.

Так кричали однажды на свадьбе, на которую Лола пришла в большой толпе окрестных детей. Невеста была местная, а жених из-под Рязани, он только что отслужил в Душанбе срочную. На свадьбу приехали его родственники из далекой русской деревни, они и кричали молодым кроме «горько» вот это — «порох на губах».

Лола осторожно прикоснулась губами к губам Ивана. Это не был даже поцелуй — только прикосновение, на которое он ответил таким же прикосновением, осторожным и горячим одновременно.

— Не смейся, — сказал он. — Меня как будто паралич разбил.

— Разве я смеюсь? — удивилась она.

— Конечно. Я по губам чувствую.

— Это я не смеюсь, я… Ваня, тебе же надо хотя бы предупредить…

Она понимала, что на самом деле ему надо не предупредить жену о том, что он якобы задерживается на работе, а просто встать и уйти. Но сказать ему это она была не в силах. Она постаралась отогнать от себя это свое понимание.

— Спи, не думай ни о чем, — сказал он.

— А ты что будешь делать?

— Тоже усну. Я завтра рано уеду. Мне же на работу.

— Ты в какой-нибудь жаре будешь тренироваться, да? — каким-то детским тоном спросила Лола. — Чтобы привыкнуть к скафандру?

— Нет. — Он улыбнулся. Его улыбка прошла по ее губам, как волна по морю. — В сильной жаре теперь не держат. Считается, лишние перегрузки на тренировках ни к чему. А завтра у меня по графику вообще — только поиграть.

— Во что поиграть? — не поняла она.

— За компьютером. Просто отработка разных ситуаций. Ручное управление станцией, например. Я рано уйду, не буду тебя будить.

Ей не хотелось думать, что будет завтра. Ей страшно было об этом подумать — как она просыпается, а его нет…

«Вряд ли усну», — подумала Лола.

Но в эту минуту он притянул ее к себе и повернулся как-то так, что ее голова легла прямо в дышащую впадинку у него на плече. Забытое, небывалое, счастливое тепло сразу заполнило ее всю, от пальцев на ногах до кончика носа.

— Не сердись, Ваня, черт знает что со мной… — пробормотала Лола.

— С тобой хорошо, — как из другого мира донесся его голос.

И это было последнее, что она услышала в этот невозможный, словно с неба свалившийся вечер.

Шевардин проснулся от того, что плечо подернулось легкой судорогой.

Он улыбнулся, не открывая глаз и сознавая, какой блаженный идиотизм разлит сейчас по его лицу. И хорошо. И неважно, как это называется. Он давно не просыпался с таким ощущением счастья. Да что там давно — ему казалось, он и никогда не просыпался с таким ощущением. Потому что время, прошедшее после детства, было уже почти равно слову «никогда».