Тут она махнула рукой и снова отвернулась. Ивану показалось, что его ударили в солнечное сплетение прямым безжалостным ударом. Он застыл, по-дурацки открывая рот и не в силах произнести ни слова. Смещенный мир, весь день будораживший его счастьем, вдруг дернулся, рванулся куда-то и резко встал на место. На свое место.

И на этом месте надо было что-то делать.

Он обнял дочку, повернул к себе и, вытирая ладонями слезы с ее пылающих щек, проговорил:

— Ты что, маленькая моя? Инуська, да ты что?! Какая же это правда? Никогда я тебя не забуду! Я о тебе всегда скучал, ты что?

Эта последняя фраза — торопливая, беспомощная — была неправдой. Бывали дни, и очень много было таких дней, когда он вообще не вспоминал о ее существовании. Он увлекался, загорался, он любил свою работу, и он давно уже сказал себе, что дочка, как и жена, живет отдельной жизнью и в этой своей жизни прекрасно обходится без него. Ему удобно было так думать. Но теперь правда, неудобная правда жизни, напомнила о себе так, что стало невозможно дышать.

Инна перестала всхлипывать и замерла, вглядываясь в его лицо.

— Никогда-никогда не забудешь? — спросила она. — Правда?

Точно так она когда-то спрашивала его, правда ли, что был на свете красивый юноша Фаэтон и теперь он летает по космосу в виде многих-многих звездочек, или это просто выдумка. И он тогда отвечал: конечно, правда, вот я полечу в космос и расскажу тебе, какой он, этот Фаэтон, и, может, он мне даже подарит для тебя звездочку, самую красивую.

— Конечно, правда, — сказал Иван. — Ты у меня знаешь где? Вот здесь. — Он взял ее руку и, положив себе за пазуху, прижал к груди. — Слышишь, как ты у меня там бьешься? Как же я могу тебя забыть, если я тебя все время слышу, даже когда сплю? Где бы ты ни была, хоть и очень далеко, я тебя все равно буду слышать.

— Ой, пап, ты иногда такое можешь сказать, что прямо… внутри щекотно становится! — Инна засмеялась, вытерла слезы и уже с другой, взрослой и очень маминой интонацией добавила: — Если б ты почаще так говорил — хоть мне говорил, что ли, — все, может, по-другому было бы… Ну ладно, я же уже не маленькая.

Он хотел сказать, что маленькая, совсем маленькая и всегда такой будет для него, — но не смог. Невыносимый стыд стянул ему горло и губы.

— Ты… возьми все-таки кукол, — зачем-то сказал он.

— Да нет, не надо. Вон какая коробка большая.

— Я тебя до дома довезу, — спохватился Иван. — Ты сегодня у бабушки?

В самом деле, предложил подарок! Это же не диск, в карман не положишь. Как она должна нести его домой?

— Не потому, — покачала головой Инна. — Мы сейчас и то, что есть, будем распродавать: не везти же с собой. Вот хорошо было бы, если б ты в Милисенту влюбился, — вдруг совсем уж по-детски вздохнула она. — Ты бы тогда тоже в Штаты уехал, и мы бы даже жили рядом.

Милисент О'Рейли была астронавткой. Шевардин провел с ней и с командиром экипажа Стивом Костнером три месяца на орбите, встречая другие экипажи, а перед этим три года в почти непрерывной совместной подготовке. Он вдруг вспомнил, как уже перед самым полетом, в последнюю ночь, которую экипаж провел при космодроме на мысе Канаверал, они с Милисент гуляли перед сном по берегу океана, и она сказала:

— Видишь, дельфины плывут? Я только сейчас осознала, что долго не смогу их видеть. Странно, но мне будет их не хватать. Хотя я из Юты, у нас нет дельфинов… А тебе чего будет не хватать в космосе, Иван?

И он вдруг понял, что не может ответить на этот вопрос. Не было на всей огромной Земле, которую он завтра должен был оставить, ничего такого, что ему жаль было бы оставлять.

— Мне? — переспросил он. — Да, наверное… тоже дельфинов.

Милисент была отличной девушкой, веселой, открытой и доброжелательной. Да иначе она и не стала бы тем, кем стала: даже чувство юмора было равно обязательным и для космонавтов, и для астронавтов, не говоря уже о других способностях к общению. Но представить, что с ней могут быть какие-нибудь отношения, кроме дружеских, Ивану было, мягко говоря, затруднительно.

— Не получилось у меня в Милисент влюбиться, — улыбнулся он.

— Мама говорит, ты вообще не знаешь, что такое влюбиться, — сказала Инна. — Наверное, я в этом смысле в тебя. У нас все девчонки в классе уже по сто раз влюблялись, а я еще ни разу. Ну и не надо! Так проще жить, — рассудительно заметила она.

Иван не знал, что ей сказать. К счастью, Инна и не ждала от него никаких на эту тему объяснений. Она вытерла последние слезинки, высморкалась в белый бумажный платочек, сразу повеселела и попросила отвезти ее к бабушке, которая, наверное, уже волнуется. Шевардину показалось: если бы он попробовал снова сказать ей что-нибудь такое, что говорил несколько минут назад — хотя бы то, что она у него в сердце, — дочка знакомо пожала бы плечами и поморщилась бы.