Я один, Лена, — перебил ее Иван. — Ты не думай, я это не потому говорю, чтобы тебя порадовать — ах, как все у меня удачно складывается! Гнусно я все у себя сложил. Я перед ними страшно виноват. И перед женой, и перед дочкой особенно, и никуда мне от этого не деться. Может, эта вина меня еще догонит. Я, пока сюда ехал, все время про это думал: имею ли право тебя к себе… притягивать, не слишком же я достойный человек и не самый, мягко говоря, счастливый, и зачем тебе это, и как тебе со мной будет… И это я не знал же еще, что тебе и так хватило всякого, чтобы черт знает кому себя доверять. Но что же мне делать, Лена? — Его голос дрогнул. — Что скажешь, то и сделаю.

Эти последние слова он произнес уже твердым голосом. Твердым и тусклым.

Лола не стала ничего говорить. Она осторожно выбралась у него из-под руки и, приподнявшись, провела пальцем по его четко очерченным губам, потом коснулась их своими губами, поцеловала во вздрогнувший уголок, в тонкую, как изгиб лука, середину.

— Понял, что я сказала? — шепнула она прямо в этот ненаглядный изгиб.

— Понял…

Он зажмурился, и лицо у него стало такое, что Лола вдруг догадалась: точно таким он был в детстве — вот с этой своей мальчишеской порывистостью, с этим одновременным обещанием и ожиданием бесконечного счастья.

— Я тебя так люблю, что ничего тебя не догонит, — сказала она. — Я тебя, Ванечка, так люблю, что даже точно знаю, чего ты сейчас хочешь.

— И чего же? — не открывая глаз, спросил он; улыбка мелькнула в уголке губ.

— Еще раз ты хочешь, вот чего! Так ведь это не в космос, ничье разрешение не нужно. Хочешь — ну и… летай! — засмеялась Лола.

Смех ее затих очень быстро. Потому что полет этот начался с таких ласк, от которых она могла только стонать, сдерживая вскрики, а потом и не могла больше их сдерживать, потому что они вырывались не из губ — в его руках счастливо стонало и вскрикивало все ее тело, и этот, всем телом, вскрик невозможно было удержать. И не нужно было удерживать.

Он угадывал ее всю — больше, чем она могла бы угадать себя сама. Наверное, он был опытным и умелым мужчиной, но в том, как он сейчас угадывал ее всю, и угадывал, всем собою, — не было ни опыта, ни уменья, а были только чуткость и нежность. Никаким уменьем нельзя было найти ту единственную дорожку — от кончиков пальцев к локтю — которую, осторожно касаясь, нашли его губы. И то же касание его губ, только уже горячее, скользившее вниз, в страстной несдержанности откровенное, она почувствовала у себя на груди, на животе — и медленно раздвинула ноги, позволяя ему делать с собою все, потому что все, что он делал с нею, было счастьем…

Когда все это кончилось, Иван сел на топчане, посадил Лолу к себе на колени и обнял так, что она чуть не задохнулась. И засмеялась. Это началось ее смехом, и ее смехом закончилось. Потому что ей было так хорошо, как бывало только в детстве — в бесконечной любви.

— Не надоело тебе меня любить? — спросила она.

— Нет.

Он покачал головой, задев виском ее щеку. Волосы у него на виске были жесткие, как осенняя трава. Или как прибрежный песок, который гладил ей ладони в детстве на Кафирнигане. Лола провела ладонью по его виску и засмеялась опять. И вспомнила вдруг, что уже наступило завтра, а значит, у нее уже день рождения.

«Не скажу, — решила она. — О подарке забеспокоится… А он сам подарок и есть, другого не надо».

— Хочешь, в сад выйдем? — предложила она. — Яблоки посмотрим. И звезды. Только оденемся. Ну, не будем одеваться, так пойдем.

Последнюю фразу она произнесла торопливо — почувствовала, что ему жалко, чтобы она одевалась. Он все время гладил то ее голое плечо, то грудь, уже не страстно гладил, а только ласково. Это она и почувствовала — что ему жалко, чтобы между его ладонью и ее телом, на пути у этой ласки, появилась хоть какая-нибудь преграда.

— Нет, голые все-таки не пойдем, — улыбнулся Иван. — Если ты голая по саду пройдешься, это, конечно, будет очень красиво. Но замерзнешь ты быстрее, чем я на твою красоту налюбуюсь. Одевайся, красавица! Мой свитер надевай, что это у тебя за кофтюлька пляжная?

Звезды выглядывали из-под яблок, а яблоки были похожи на темные неизвестные планеты, потому что покачивались в небе рядом с сияющим месяцем и вровень со звездами.

— Помнишь, ты мне говорил, что сначала из любопытства в космос хотел, а потом стало по-другому? — сказала Лола. — А как тебе потом стало?

Он не ответил — обнял ее и замер, прижавшись щекой к ее макушке.

— Что ты, Ванечка? — смутилась Лола.

— Хорошо мне до невозможности, вот что.

— Почему? — улыбнулась она.

— Потому что ты это помнишь. Как мне стало? Я, знаешь, в космосе понял, что… Каким все было, когда нас не было, и каким все потом будет, уже без нас, вот что. И как только это понял, то перестал бояться. А это для меня было важно, потому что боялся я сильно.

— Чего ты боялся? И почему перестал? — осторожно спросила Лола.