— Инна хочет ехать? — перебил Иван.

— А ты как думаешь? — пожала плечами Лида. — В космос, что ли, она хочет летать? Нормальная девка, не в папу пошла.

Хотя он сам только что думал о дочке почти такими же словами — что она нормальная, как все, и пошла не в него, — Лидины слова все-таки отдались в нем какой-то неожиданной болью; он заставил себя не думать об Инне. Конечно, ей будет лучше в Америке. Потому что… Да по всему ей будет там лучше! Ему и самому, может, было бы лучше в Америке, если бы ему могло быть хорошо хоть где-нибудь на Земле. Но ему было хорошо только в космосе и в детстве. Детство кончилось, значит, теперь только в космосе.

— Подай на развод сама, а? — попросил он. — И скажи, когда прийти. Я приду.

— А я уже подала, — сообщила Лида. — Пока ты в Черногории восстанавливался. Через неделю, наверное, вызовут. Говорят, осенью мало разводятся, очередь небольшая.

Шевардин не понял, как связано количество разводов со временем года — что это, род сезонного обострения? — но расспрашивать об этом не стал.

— Я поеду, — сказал он, застегивая куртку. — Позвони, скажи, куда прийти. И вообще, что от меня нужно.

— Я тебя когда-то любила, — вдруг сказала Лида. — Дух захватывало, так любила. А ты меня обманул, Шевардин. И любовь мою грубо растоптал.

Она говорила правду. Ее правда — про грубо растоптанную любовь — звучала, может быть, пошло, но от этого не переставала быть правдой. Иван отвел глаза от ее прекрасных глаз и вышел из кухни.

Он здесь вырос, он был здесь счастлив, и именно поэтому он не любил сюда приезжать.

В одну и ту же реку войти невозможно даже дважды, а в один и тот же двор — пожалуйста, хоть сто раз. Только вот контраст между ним, мальчишкой со сверкающими глазами, который когда-то вбегал в этот двор после школы, предвкушая, что еще успеет сотворить за длинный-длинный, уже свободный от уроков день, и между ним теперешним — вот этим не слишком молодым мужчиной, который осторожно, чтобы не поцарапать, втискивает машину на свободное местечко у мусорного контейнера и медленно поднимается по широкой лестнице парадного к себе на второй этаж, и никакого блеска в его глазах нет, — этот контраст был таким разительным, что осознавать его в каждый приезд сюда было нелегко.

Но теперь, пожалуй, надо было просто не обращать на все это внимания. Потому что придется, наверное, перебраться пока в пустую родительскую квартиру, и неизвестно, на сколько: подала Лида только на развод или уже и на визу, Иван не знал.

Когда ему было десять лет, папа рассказал, что они живут в той самой квартире, в которой много лет назад умер архитектор Шехтель. Ваня, конечно, понятия не имел о том, кто это такой, и тогда папа повел его по Тверскому бульвару к Никитским воротам и показал дом, который был так бесспорно, так утонченно красив, что не почувствовать этого было невозможно. Ваня и почувствовал это сразу, и дом сразу поразил его воображение. Он даже удивился: как это раньше его не замечал, ведь сто раз проходил мимо, когда гулял с мамой!

— Видишь, над входом цветы? — Папа кивнул на тонкий, словно одним движением сделанный рисунок. — Это ирисы. Их в начале века очень любили. Видимо, потому что увядание чувствуется в них сразу же, как только они зацветают. А внутри там есть лестница, похожая на волну.

— Это Шехтеля дом? — спросил Ваня.

— Это был дом купца Рябушинского. Шехтель его построил. И еще Ярославский вокзал, и многое другое. А его дом у него после революции отобрали, как, впрочем, и у Рябушинского. И поселили Шехтеля в коммуналку, которая тогда была в нашей квартире.

— Почему? — не понял Ваня.

— Потому что к власти тогда пришли люди, для которых слово «порядочность» было пустым звуком. Чем раньше ты это поймешь, тем лучше.

— Что порядочность — не пустой звук? — уточнил Ваня. Папа улыбнулся.

— Ты убираешь звенья из цепочки. Но, в общем, да. Если, увидев построенный Шехтелем дом, ты поймешь именно это, я буду рад.

Он часто показывал окрестные дома, к которым Ваня привык настолько, что уже и не замечал их, и рассказывал какие-нибудь необыкновенные истории. Что в маленьком доме, стоявшем рядом с их большим домом, когда-то жил Чехов, который написал «Каштанку» и «Белолобого». И что в этом доме у него жил настоящий мангуст, которого он привез из Индии. А потом мангуста повезли за город, в Мелихово, и он убежал в лес. И, наверное, умер, потому что привык ведь жить в тепле.

— Может, и не умер, — мрачно сказал Ваня. Он рассердился на писателя Чехова, который не уследил за мангустом, наверное, таким же умным и отважным, как Рики-Тики-Тави из недавно прочитанной книжки. — Может, он к холодам привык. Белки же холодов не боятся. А у него шерсть еще теплее, чем у белок.

Были дома непонятные и какие-то… тревожные — как старый дом на улице Медведева, где жила в мезонине девушка по фамилии Денисьева.

Папа сказал, что сюда ездил к ней поэт Тютчев, что он был в нее влюблен, но жениться на ней не мог и очень этим мучился.

— Раз мучился, то взял бы и женился, — пожал плечами Ваня. — Сам виноват!

— Слишком много обстоятельств тому препятствовали. — На этот раз папа улыбнулся невесело. — И он слишком поддавался обстоятельствам. Хотя, наверное, ты прав: взял бы и женился. А что он сам виноват, в этом ты прав точно. Тогда это была не улица Медведева, а Старопименовский переулок.

Ване показалось, что папа специально перевел разговор на название переулка. Но он даже обрадовался этому: что-то встревожило его в папиных интонациях, когда тот заговорил о Тютчеве.