– Ну, выписали меня только через пару месяцев, инвалидность временную дали, - грузно усевшись на кровати, продолжил Петрович. – А тут и суд подоспел над этими, что нас долбили в тот день, а меня чуть не убили – нашли их как-то удивительно быстро.

Судили-то, конечно, не всех, но человек восемь из них в клетке оказалось. Этому, рыжему, что меня порезал, дали шесть лет, остальным кому три, кому два, а кому вообще условно. Рыжий – я запомнил, Тимченко его фамилия, у меня прощения просил на суде за то, что они попутали нас с теми бандюками, что на их девок напали, и за то, что он так сильно порезал меня…

– И что, простил ты его? – спросил ВПЖ.

– А, рукой махнул, дескать, хрен с тобой, и ничего не сказал, - буркнул Петрович.
– Больше я его не видел.

Потом он вдруг оживился:

– Но земля-то, как говорят, недаром круглая. Лет пять тому назад за драку отсидел старший сын моего брата, того самого, с которым мы попали в ту заваруху. И он потом рассказывал, что на зоне повстречал – кого бы вы думали? – того самого Тимченко.

Он сам к нему подошел, когда услышал его фамилию, и спросил, не родственник ли он мне. А племяш здорово похож на меня. Ну, и сказал, кем мне доводится. Тимченко же к тому времени, оказывается, превратился в матерого уркагана, у него то ли пятая, то ли шестая ходка уже была, и он был на зоне за смотрящего. И племяш мой потом весь свой срок проблем не знал – так Тимченко поквитался за свой должок передо мной.

Ну, что, удовлетворил я ваше любопытство, болезные? Тогда я пошел курить. А ты куда, тезка, тебе же нельзя?!

Но ВПЖ только досадливо рукой махнул, и два Владимира Петровича, торжественно выпятив свои животы, важно пошагали из палаты в курилку.

А я вытащил свой блокнот и сделал торопливые наброски к рассказу, который дописал уже дома и который вы только что прочитали…

Под капельницей

Черт бы побрал эти корпоративчики – моя поджелудочная, воспалившись от сожранного и выжранного на очередном дне рождения очередного бездельника из нашего многочисленного департамента социальной защиты и обороны населения, решила меня наказать. Пришлось идти на прием к хирургу. А тот, посмотрев анализы, результаты УЗИ, сокрушенно покивал лысоватой головой и сказал: надо ложиться.

С хирургом нашей районной больницы мы знакомы и он согласился принять меня на дневной стационар. То есть прихожу в свою палату с утра, прокапываюсь и после обеда могу идти на работу.

Койку мне отвели в четвертой палате, сразу у входа. Три другие койки тоже заняты. Пока медсестра принесла чистую постель и заправила ее, накоротке знакомлюсь с тремя другими сопалатниками.

Эдик, худой субтильный парень лет тридцати, ходит с заклеенным пластырем оголенным животом. Из-под пластыря торчит пластиковая трубочка с пузырьком на конце, куда из поврежденного организма стекает всякая послеоперационная дрянь. Эдику недавно вырезали грыжу. Говорит, вдруг у него, такого тощего, ни с того ни с сего начало расти пузо, и он долго не понять, что это за фигня.. Над ним уже начали посмеиваться на работе и дома: признавайся, мол, от кого забеременел. И только когда Эдик пошел в больницу, где и выяснилось, что у него ни что иное, как неприлично разбухшая грыжа.

Напротив него мается от безделья эвенк Федя с загипсованной рукой. Ему вот-вот должны снять болты, скрепляющие перелом, и отпустить домой, в одну из таежных факторий. Ну и напротив меня лежит Григорий, ровесник Эдика.

Он бледный как смерть. У него три дня назад открылась язва с кровотечением. Говорит, целый тазик крови наблевал, пока за ним приехала скорая. Григорий трое суток валялся под капельницей в реанимации. То, что ему поступало в организм через вену, было для него и едой, и питьем.

Как стало получше, перевели из реанимации в общую палату. Голодный как черт, сегодня он решился поесть супу в больничной столовке. А суп оказался с томатной поджаркой. И теперь Гриша лежит, скрючившись и обхватив живот руками. Спрашиваю, может, медсестру позвать. Нет, мотает головой Гриша, а то опять вернут на интенсивную терапию. Может, само пройдет?

Ну, вот мне, наконец, притащили стойку. Молодая медсестра, сосредоточено нахмурив тонкие выщипанные бровки, неожиданно очень больно проколола вену на сгибе руке и поставила капельницу.

Капает медленно, зараза. А я рассчитываю в два часа уже быть на работе, машина за мной придет. Свободной рукой дотягиваюсь до регулировочного колесика на трубочке, по которой в меня вливается смесь каких-то лекарств, кручу его кверху. Капать стало гораздо веселее. Ну, с Богом! И только собрался прикемарить, как по коридору две сестры с грохотом проволокли каталку.

Сквозь открытую дверь палаты успел заметить, что на ней лежит мужик с заострившимся носом и ужасно громко храпит. Я хоть и не медик, но по этому храпу сразу понял: страдальца разбил инсульт.

Любопытный Эдик, держась за живот, выползает в коридор и скоро возвращается с новостью: это привезли всем известного у нас в городке спившегося адвоката Т. И у него точно инсульт. Причем, говорят, уже второй. Блин, неужели первый ничему не научил?

Реанимация через две палаты от нашей. И хорошо слышно, как там с дребезжанием затарахтел отечественный аппарат искусственного дыхания. Это медики начали вытаскивать адвоката. Что ж, может, и вытащат – сейчас с инсультом борются достаточно успешно, хотя на окончательное выздоровление при таком диагнозе рассчитывать не приходится.