Серега захрипел и, запрокинувшись назад, упал на спину и засучил длинными ногами.

– Ты че наделал, урод? – закричал со своей койки Антон - тот, с перевязанной головой, который стал потом моим соседом по палате.

– Ага, ты тоже хочешь, да? – почти спокойно спросил Христофор и, сжимая в руке окровавленный складник, закосолапил к койке Антона. Антону стало по-настоящему страшно: он хоть и поздоровее Христофора, но у того в руке был нож, с которого капала еще теплая кровь только что заваленного им богатыря Сереги. То же самое рассвирепевший пьяный эвенк явно собирался проделать и с Антоном - видимо, припомнив, как Антон постоянно обидно хохотал, когда Серега издевался над ним.

– Меня, бля, спасло только то, бля, что я успел схватить подушку и прикрыться ей! – возбужденно брызжа слюной, рассказывал Антон. – Он подушку-то мне успел распороть, бля, а я перепрыгнул вот через твою койку, бля, и выскочил в коридор!

Все это происходило при звуке хоть и приглушенного, но все еще достаточно громко работающего видака, и при его же зыбком свете, и походило, наверное, на кошмарный сон. Я поежился.

– А ты-то где был? – спросил я у того, небритого, что был соседом Христофора.

– А я че? Я еще раньше убежал. За помощью, - честно сказал небритый.

И мы все расхохотались.

Но тогда, конечно, никому было не до смеха. Христофор пришел в себя, бросил нож и босиком убежал по коридору вглубь хирургического отделения, оставляя на кафельном полу следы от перепачканных кровью подошв. Там, за операционной, был спуск на первый этаж, в поликлинику, запертую снаружи на ночь. Вот по этим-то следам Христофора, спрятавшегося под одной из низких и широких кушеток для посетителей, нашли и повязали приехавшие менты. Христофор оказался самым настоящим психом, состоящим даже на учете. И до поры не буйным.

Вместо зоны его отправили на принудительное лечение.

А Серегу, который в иной ситуации таких, как Христофор, смог бы одной левой уложить штук с пяток, отправился на кладбище, оставив вдовой длинноногую красавицу-жену и двоих несовершеннолетних еще детишек.

…Ну, все, капельница моя кончилась. Мой новый сосед по палате язвенник Гриша перестал раскачиваться на койке с обхваченными руками животом и спросил:

– Че, медсестру позвать, чтобы отключила?

– Да ну, - беспечно сказал я. – Ты лучше сам иди-ка все же к врачу. Вон уже, зеленый весь сидишь. Как бы чего не случилось.

Гриша понуро покивал головой и зашаркал тапками по коридору в ординаторскую. А я привычным жестом выдернул иглу из вены и тут же наложил на пролившийся темной венозной кровью прокол оставленную медсестрой проспиртованную ватку, крепко согнул руку в локте. Еще пять минут – и можно переодеться и идти на выход, куда за мной должна подъехать машина.

А завтра снова сюда. Будем надеяться, что никаких трагических происшествий в моей палате, и вообще в больнице, за эту ночь не случится…

Кровные узы

Был декабрь 1997 года. Я лежал в отделении сосудистой хирургии с обострением. В палате со мной также мучились болями, терзающими их ноги из-за недостатка кислорода, плохо поступающим в ткани с кровью по суженным или вообще «забитым» артериям, еще двое мужиков.

Артур Иванович лежал, как и я, под капельницей. А Витя Брюханов, мужик лет сорока из канской глубинки, беспокойно хромал по палате. Подошла его очередь на «штаны» - операцию по аорто-бедренному шунтированию. Это когда делают разрезы на животе и бедрах в форме штанов, чтобы добраться до артерий.

Во время этой длительной операции больному постепенно вливают до двух литров теряемой крови. А в 90-е ее катастрофически не хватало – доноров лишили всех льгот, и они перестали сдавать кровь. Так что больным зачастую надо было самим раздобывать для себя доноров, или покупать кровезаменитель - плазму. Даже бинты надо было иметь свои!

Хорошо было тем, у кого в городе имелись родственники или друзья, они-то и становились донорами. У Вити в Красноярске никого не было.

В его деревне, откуда ему на медсестринский пост изредка звонила мать, доноров нормальных просто не осталось, да и кто бы их сюда привез и увез? Денег на плазму у Вити тоже не было. И помочь ему было некому, он жил со старенькой матерью один, жену же у него отбил и увез несколько лет назад в неизвестном направлении его же лучший друг, о чем Витя как-то поведал нам в порыве откровенности.

Мы бы с Иванычем с радостью отдали ему свою кровь, но у нас ее не брали. Денег и у нас тоже не было – тогда, если помните, везде было плохо с наличкой, зарплаты вырывались с боем. Вите оставалось лишь уповать на чудо. До операции оставалось два дня, а у него ни крови, ни плазмы. Операцию же откладывать было крайне нежелательно – могла начаться гангрена…