Доброта ли, любовь - показуха!

Глубоко безразличен ко всем.

Потому-то и в глотке не сухо -

То в соленой, то в горькой росе.

Только нет,

Не оглох я от быта.

Мне и мертвому боль суждена.

Кем-то, может,

Но мной не забыта

Ни своя, ни чужая вина.

Где-то мы от родимых и близких

Ради мест призовых отреклись,

И глядят сквозь снега обелиски

С болевой

Напряженностью лиц.

* * *

Вперед, моей жизни лошадка,

Так стыло, так тягостно тут.

Мне больно, мне горько, мне жалко

Плодящих в сердцах пустоту.

Какие ж вы были смешные!

Вам - первое место в строю.

Ложились снега обложные

В апрельскую душу мою.

Глаза - подо льдами кувшинки,

А в них - серебристая дробь.

К пушинке слетает пушинка,

14

К сугробу ложится сугроб.

* * *

Вернуться б, вернуться,

Молвы разминировать поле!

Вот хватки! Вот лица!

Куда мне от них... Вот они!

Здесь жаждал я воли!

И вдруг от избыточной воли

Как будто у края

Разверстой завис полыньи.

И вздрогну от мысли,

Что сердце мое на прицеле.

На что опереться?

На чем задержаться, на чем?

У бездны стою.

А считал - у достигнутой цели.

Легчайшего ветра,

Достаточно ветра в плечо.

Как будто я проклят

И загнан насильно на землю,

Так горько, так стыло,

За хлябями хлябь без конца.

Подайте мне чашу,

Налейте мне, недруги, зелья,

Полнее, по-царски,

Настоя на ваших сердцах!

15

К ЛИКАМ ХРАМОВ БРЕВЕНЧАТЫХ

Мы рассылали стихи по

толстым и тонким журналам,

но получали стереотипные

отказы с дежурным

вылавливанием «блох», а

также: «К сожалению,

редакционный портфель

переполнен...» Редким

просветом порадовало письмо

из Красноярска от Виктора

Астафьева. Миша решился

послать ему стихи, потому что

Астафьев долго жил в Перми.

Тогда он еще не был столь

знаменит. А вдруг не откажет?

И Виктор Петрович ответил на

двух страничках:

«Уважаемый Михаил Николаевич! Стихи ваши очень энергичны по ритму, задири-

сты по содержанию, хотя порой и сдается мне, что Вы тыритесь на действительность

дорогую вроде дворняги, цапнете за штаны и тут же хвостом виляете извинительно. В

этом деле - или, или...

Конечно же, на стихах еще лежит печать незрелости, но и самостоятельность прогля-

дывает, вернее, скорее стремление к ней, и во всем чувствуется поэт, т.е. человек, богом

отправленный в мир выражать себя и свои чувства посредством стона, а не потому что

захотел стать поэтом. Поэт - он невольник, он с рождения обречен и тут ничего не поде-

лать никому, даже цензуре, даже внутреннему цензору. Вам, конечно же, надо писать и

писать, но поскорее проходить задиристость и так называемые «поэтические находки»,

т.е. скорее устремляться и достичь естественности самовыражения…

Готовьтесь к трудной доле современного советского поэта. Всем самостоятельно

мыслящим людям, и литераторам в частности, живется у нас нелегко. Желаю Вам удачи!

Ваш В. Астафьев.»

Астафьев предлагал помощь в публикациях – на Урале и в Москве. Но из журнала

«Урал», куда он пообещал переслать стихи, никто не написал. Переписку с Виктором

Петровичем мы оборвали сами, рассудив: если человек сказал доброе слово, это еще не

значит, что его надо эксплуатировать до упора. Астафьев - не поэт и не издатель. Сибирь –

далеко... Однако этой «протянутой в ледоход соломинкой» мы жили и грелись долго.

Однажды Миша сказал:

– Я долго думал, к кому хотел бы обратиться по крупному счету, и нашел два имени:

Лев Анненский и Вадим Кожинов. Но Анненский более историк литературы. А Кожинов

работает по современности. Я напишу Кожинову.