– Мы знаем, что стремянка была подпилена, – сказал доктор Камерон. – Я сам видел распил.

– Это исключает Уолберна, – признал я. – А что остальные? Джордж Бартоломью может быть преступником, а то, что его ударило осью – чистая случайность. Он мог полезть в кладовку за чем-нибудь, что ему было нужно для его ловушек. Или, например, тот стол в столовой просто развалился, хотя его никто не трогал.

– Вы говорите все менее и менее вероятные вещи, – рассердился Фредерике.

– Я не хочу дважды допускать одну и ту же ошибку. Физические законы возможного сократили список подозреваемых до шести человек. Больше никто не мог подложить записку и пилу в мою комнату. Я не хочу исключать из списка никого из них на основе догадок и предположений, поскольку все, что у меня есть, – это те же догадки и предположения, из-за которых я с самого начала совершил ошибку. На этот раз, я уверен, у меня в списке есть преступник, и я не хочу, чтобы он снова ускользнул.

– Хорошо, – сказал Фредерике, – я понимаю. Так что вы собираетесь делать? Снова обыскивать комнаты?

– Собственно говоря, да. Но на этот раз все будет проще: мне нужно лишь найти бумагу, такую же, как та, на которой были написаны записки. Мне придется за четверть часа осмотреть шесть комнат. Найду я бумагу или нет, я спущусь на занятие по групповой терапии, когда закончу обыск. Мы будем знать, что за одним столом с нами сидит преступник. С бумагой или без нее мы сделаем все, что сможем.

– Сделаем, что сможем? Например?

– Например, нам будет проще разговаривать с Йонкером, если мы сможем представить ему еще одно признание.

В столовой, когда я пришел пообедать, было почти пусто. Был занят только один стол. За ним сидели Джордж Бартоломью и Дональд Уолберн. Я подошел к ним и спросил:

– Не возражаете, если я присоединюсь к вам? Бартоломью поднял голову, снова продемонстрировав заживающие, но все еще жутковатые шрамы на щеке и вокруг рта. Нанесенные самому себе по доброй воле? В это трудно было поверить.

– Ну конечно, – ответил он, – присаживайтесь. Дональд Уолберн не сказал ни слова и даже отвел глаза от тарелки. Он ел суп с лапшой – медленно, размеренно и почти механически, но от него исходило ощущение чересчур полной осведомленности. Он напрягся из-за моего присутствия, и я физически почувствовал это напряжение, словно между нами выросла стена.

Я впервые находился так близко от Уолберна, хотя видел прежде несколько раз, как он медленно передвигается на костылях, которые сейчас стояли за его спиной у стены. Это был худощавый человек лет пятидесяти, с орлиным носом. Дональд Уолберн провел часть своей юности и молодости в разных тюрьмах по обвинению в кражах со взломом и мелких кражах, но после того, как шестнадцать лет назад закончился его последний , тюремный срок, держал он себя вполне благопристойно. Уолберн никогда не был женат и время от времени жил в семье своего женатого брата. Большей частью он работал на заводах, иногда водил такси, а проблемы, очевидно, у него начались более шести лет назад, когда он поспорил на работе с мастером и тот использовал длинный перечень тюремных заключений Дональда для его увольнения. После этого Дональд Уолберн перестал доверять всем, ему казалось, что тот мастер преследует его ч при переходе с одной работы на другую, чиня всевозможные – препятствия. В конце концов он пришел к заключению, что мастер был просто агентом бандитской группировки, заправлявшей всем в одной из тюрем, где он сидел пятнадцать лет назад, и эта группа решила смеха ради измываться над ним весь остаток его жизни. Он винил их в том, что так никогда и не женился, в том, что между семьей его брата и им росла горечь отчуждения, что ему все трудней становилось удержаться на работе, что в его жизни все совершалось и совершается не правильно. Наконец, он набросился в баре на незнакомого человека и здорово поранил его разбитой бутылкой, потому что думал, что этот человек из той банды. Его поведение после ареста привело к психиатрической экспертизе и в итоге к принудительному четырехлетнему лечению в психиатрической лечебнице штата. В его досье не говорилось, что он вылечился. Там было сказано, что он научился справляться со своими проблемами и контролировать свои поступки, а это означало, что он по-прежнему таит в себе подозрения по поводу тюремной банды, но, вероятно, больше не будет предпринимать против них никаких действий. Возможно, он обвинял тех бандитов и в том, что под ним треснула ступенька стремянки и он сломал ногу. Глядя на него, я не мог поверить, что он сам себе это устроил.

Хотя ничего невозможного в этом не было. По-видимому, в “Мидуэе” все было возможно. И досье Дональда Уолберна могло содержать ошибочные прогнозы. Уолберн, должно быть, научился действовать более ловко, чем во время того случая с разбитой бутылкой.

Сегодня официанткой была Дебби Латтимор. Она принесла мне суп, натянуто улыбнулась, потом взяла опустевшие тарелки Уолберна и Бартоломью и снова ушла на кухню. Я начал есть, а Джордж Бартоломью сказал:

– Не думал, что вы еще здесь. Я посмотрел на него:

– Почему?

– Все разъяснилось, не так ли? – Это был нервный сорокалетний клептоман и собиратель бечевок, которого отпустили из лечебницы не потому, что он излечился, а потому, что его считали безобидным. Так ли это было? Он продолжал:

– Вы нашли парня, который тут прятался, а Уолтер признался, что это он подстроил все те случаи. – Он обвел рукой вокруг своего лица. – Поэтому я думал, что вы уедете.

Дональд Уолберн окинул меня тяжелым взглядом и снова уткнулся в тарелку. Дебби вернулась, держа в руках две тарелки, на которых лежали гамбургеры, большего размера, чем обычно, их называют сейлесберийскими бифштексами и подают в тех местах, где кормят большое число людей без выбора блюд.

– Думаю, я уеду через день-два, – сказал я. – У меня есть личные проблемы, которые я хотел бы обсудить с доктором Камероном и доктором Фредериксом. У меня пока не было на это времени.

Он кивнул, вполне удовлетворенный моим ответом. Дебби поставила тарелки, и это на время прервало наш разговор. Я продолжал есть суп.

В столовую вошла Роуз Акерсон, в руках у нее был пустой поднос. Ни на кого не глядя, она прошла на кухню. Минутой позже появились Хелен Дорси и Рут Эйренгарт. Они заняли стол с другой стороны от нас. Дебби принесла им суп. Я уже закончил есть свой суп, и она подошла забрать тарелку. Когда она возвращалась на кухню, оттуда вышла Роуз Акерсон – на ее подносе горой возвышалась еда, богатая сахаром и крахмалом. Она опять проигнорировала всех присутствующих.

Сейлесберийский бифштекс – еще одно блюдо, которое надо резать. С трудом преодолев смущение, я попросил Бартоломью порезать его для меня. Я уже почти привык работать левой рукой и управился с бифштексом довольно быстро.

Вошли Мэрилин Назарро и Бет Трейси и заняли еще один стол. Я поглядывал на них, но не засматривался подолгу. Обе они теперь оказались в новом списке подозреваемых, и в силу необходимости я собирался уделить им больше внимания, чем прежде.

Мэрилин Назарро, двадцатисемилетняя женщина, вышла замуж еще старшеклассницей. В первые три года замужества у нее родились близнецы, потом еще один ребенок. Вскоре после этого у нее появились симптомы маниакально-депрессивного психоза. Она дважды побывала в клинике для душевнобольных, сначала в течение двух лет, потом – трех, и хотя сейчас она выглядела жизнерадостной и вполне нормальной, прогноз медиков был неутешительным, в основном потому, что после выхода из клиники ей придется снова вернуться к прежней жизни.