– Вас не позвали? – искренне удивился я. – Неужели твердыня не обойдется без домового несколько часов?

– Риторический вопрос, молодой человек, – ответил Разумовский. – Я думаю, она и месяц без меня обойдется. Но, во-первых, служба есть служба. Во-вторых, из охраны на юбилей не позвали вообще никого. В-третьих, это замечательно, потому что я смогу в тишине и трезвости осмыслить «Страх и трепет».

– Как же так? Это неправильно! – Слышавший разговор Волчек с досады плюнул в урну. Но как только мы прошли за турникет, забыл о несправедливости, потому что нужно было рапортовать Воронину о победе в суде.

Игорь Борисович встретил нашу троицу своей обычной маской участливого дедушки. Мы расселись вокруг стола, и Волчек доложил, расписав действия Соловьева в духе подвигов Ахиллеса при осаде Трои.

– Лакшери! – молвил Воронин. – Андрею Валерьевичу сегодня первый кусок торта. Молодцы, товарищи. К празднованию готовы?

– Так точно, – хором гаркнули мы, и почему-то громче всех я.

– Что-то мы в последнее время не видим новых трудов Егора Романовича? – Воронин навел на меня взгляд. – У вас, наверное, кризис жанра?

– У меня запой, Игорь Борисович, – мне было стыдно за свое недавнее «так точно». Я почувствовал, как похолодел Волчек, и меня понесло на попятный: – Шучу, шучу. Просто работаю над новым расследованием, тяжело дается.

– Дмитрий Владимирович изложил вам новое задание? – Голос шефа нисколько не изменился.

Волчек кивнул.

– Хватит вам на него трех дней, с учетом вашего запоя? – продолжал Воронин.

Я хотел сказать «да», но отодвинул его с языка, словно тяжеленную глыбу.

– Видите ли, в этой теме есть этические моменты, которые меня настораживают, – начал я. – Если мы сгустим краски в этом «Фармагеддоне», то можем получить не пользу, а вред. Минздрав может обвинить нас в том, что мы вводим стариков в заблуждение. Они выступят по телевизору, у нас упадут тиражи…

– Егор Романович, – властно прервал меня Воронин, – тиражи – не ваша забота. Удивите нас своим талантом, а этические вопросы оставьте нам.

Шеф взял мхатовскую паузу, давая понять, что разговор закончен. Когда я вышел из кабинета, то почувствовал, что вспотел. На лбу Волчека тоже выступила испарина.

– Умеет он создать у себя сакральную атмосферу, – зашептал Дима. – Словно Серафима Саровского посетили. Егор, ну ты, блин, даешь. Ситуация-то у нас хреновая, а ты ему про тиражи. Может припомнить.

Последние месяцы «Перископ» жил в ожидании катастрофы, которую наши боссы изобрели на ровном месте. Если Игорь Борисович Воронин был адекватным миллионером, часто повторявшим, что жадность – путь к бедности, то его молодые коллеги, в прошлом продавцы газет в потертых джинсовках, жаждали еще более обильной жизни. В кабинете нашего коммерческого Бориса Бочкина висела огромная карта СНГ, на которой красными флажками помечали города, читающие журналы «Перископа». Флажков было так много, что они закрывали названия самих городов. Бочкин обожал фотографироваться у этой карты и досадовал, что еще не отметился на острове Врангеля и мысе Желания. Тридцатипятилетние аллигаторы, боссы привыкли хватать, что им понравится, отрывать и тащить в свое болото. Самое страшное: они не верили, что могут проиграть.

В один прекрасный день они вдвое сократили объем журналов и их отпускную цену, рассчитывая на бурный рост тиража, и без того составлявшего пять миллионов в месяц. Но тираж даже не шевельнулся, а боссы «Перископа» таяли на глазах, осознав, что своими руками и без всякой необходимости угробили отлаженный бизнес. Третий месяц издательский дом работал себе в убыток, а среди сотрудников гуляли слухи, что спасти «Перископ» могут только крайние меры.

– Дима, да у нас каждый день кто-нибудь чего-нибудь боится, – попробовал я успокоить Волчека.

– Нет, Егор, на этот раз все очень серьезно.

Действительно, притихший офис напоминал бомбоубежище. Никто не хихикал на улице, попыхивая сигареткой. В закутке «Спорт-перископа» редактор Кирилл Тяжлов работал с автором: «Не нужно здесь вашего куртуазного маньеризма. Вы пишете о боксерах и для боксеров». На территории «Интим-перископа» Илья Вайсман ругался с бильдредактором Ниной: «О чем этот текст? О \'\'Дао любви\'\'? Значит, ставишь голую жопу и пагоду. А этот о секретах Нефертити? Значит, голую жопу и пирамиду». И только в «Культур-перископе» шел разговор образованных людей. Перед редактором сидел заляпанный человек, лицо которого было мне знакомо по древним советским фильмам. Он вытягивал губы вперед и бубнил: «Ну напиши, что я сплю с Пугачевой. Или с Ротару. Или, черт с ним, с Пьехой. А то мне ролей не дают».

Если ему когда-нибудь дадут роль, он, скорее всего, будет называть журналистов «желтками» и бить об асфальт их фотокамеры, словно молодой Джек Николсон. Я вспомнил, как один известный всей стране прогрессивный писатель однажды пришел ко мне в кабинет перед утренней летучкой и попросил купить ему бутылку пива. Совсем недавно он получил где-то добротный удар по зубам и теперь со стоном просовывал горлышко между распухшими губами. Поставив пустую тару мне на стол, он сказал примерно следующее: «Ты видел вчерашнюю \'\'Смену\'\'? Этот гомосексуалист Задчиков написал, что я копирую стиль Генри Миллера. Каков, мягко говоря, молокосос. Встречу – обязательно вступлю с ним в интимные отношения…».