– Зачем тебе эта шляпа? – спросил я.

– Они платят – резонно возразил Никита. – И я иду к ним прямо сейчас, потому что завтра там будет вся наша камарилья.

– И на собрание не останешся?

– А зачем? Орден Подвязки мне там не дадут. Так что пошел я рощей.

Со временем всем нам, наверное, придется стать такими. Кто первым встал, того и тапки. Что охраняешь, то имеешь. Не нравится вам зять, сношайте дочку сами. Я пожал Никите руку на прощание.

За окном вдруг повалил снег, хотя заканчивался апрель, и час назад на небе светило солнце. Я наблюдал, как во двор въехал бывалый «форд-фокус» серого цвета. Двор у «Перископа» был общий с одним оборонным заводом, ныне кормившимся производством кассовых аппаратов. Из «форда» выполз кряжистый дядька и уверенной «от бедра» походкой направился к зданию правления по вымощенной плиткой дорожке. Пройти предстояло не более ста метров, но на этом пути с барином произошли чудовищные метаморфозы. Его голова постепенно втянулась в плечи, спина изогнулась вопросительным знаком, ноги засеменили. Если в начале своего пути он по-хозяйски кивнул кому-то из работяг, то при входе в здание он тряс головой, словно больной псориазом – по два-три раза на каждого встречного. А потом неловко задел женщину портфелем.

– Здравствуйте, Егор Романович, – подошел ко мне политический обозреватель Михаил Гутман.

– Как дела, Михал Михалыч, – я поздоровался с ним за руку. – Неужели и вас посмеют за ворота?

– Не посмеют, – в глазах Гутмана скакали веселые искры. – Я только что отнес Игорю Борисовичу заявление об уходе.

– Сильно, – оценил я.

– Егор Романович, в какое сучье время мы с вами живем! – Голос коллеги наполнился диссидентским пафосом. – Кто мог представить себе такое лет двадцать назад? Я ушел тогда из «Ленинградской правды» по идейным соображениям. Вы тогда были совсем мальчиком и не представляете, какое это для нас было счастье – когда вдруг разрешили писать, пустили в архивы. В девяносто первом я ночами сидел у Мариинского, чтобы все это защищать. Хотя автомат никогда в жизни в руках не держал. Если бы в те времена мне предложили хоть за золотые горы обосрать кого-нибудь печатным словом…

Михаил Михайлович сжал немощные кулаки и задвигал ими перед своим лицом. Со стороны могло показаться, что он собирается разбить мне вывеску. Я уловил, что он немного принял для храбрости.

– Я, конечно, не херувим, Егор Романович, – продолжал Гутман, в бессилии уронив руки и привычно оглянувшись по сторонам. – Я знаю, что сам во всем виноват: мне давали – я брал. Все брали. Я, кстати, не всегда и соглашался. Ко мне приходили, просили, аргументировали, приглашали в ресторан. Но и после этого я многим отказывал. Потом сцепились Собчак с Яковлевым, идеи окончательно загадили, и я постепенно стал брать у всех. И что в итоге? Мне уже никто не заглядывает в глаза, по шалманам не возят. Максимум – чашку кофе закажут. Говорят конкретно: суть, сроки, гонорар. И эта тварь Огинский мне прямым текстом заявляет: «А какая тебе разница, что писать?» Да я его маму боком…

Голос Гутмана постепенно прирастал децибелами и, вероятно, проникал в эмпиреи с тонированными стеклами, за которыми обитало начальство.

– Тише, Михал Михалыч, услышат, – я положил руку на плечо оратора. – Все делается к лучшему. Напишите книгу, издайтесь. Связей-то у вас навалом.

– В моем возрасте поздно что-то менять, – Гутман посмотрел на меня снизу вверх взглядом брошенного спаниеля, интеллигентно рыгнул и, смутившись, поднес ко рту кулак. – Нет смысла пытаться…

Он в задумчивости побрел к лестнице, по пути больно пнув корзину с мусором. Как только он исчез из виду, за моей спиной лязгнула дверь. Из воронинского кабинета появился Волчек и направился ко мне. А я-то думал, что он до сих пор тоскует с коллективом на улице.

– Чего это наш сливной бачок разорался? – Дима был возбужден, как обычно после бесед с шефом. – Ну да, его же отлучили от кормушки.

– Он сам ушел, – сказал я.

– Егор, я тебя умоляю, – Волчек забарабанил пальцами по крышке монитора и понизил голос: – Я сейчас говорил с Игорем Борисовичем. Все нормально, мы точно остаемся. Игорь Борисович только просит тебя поторопиться с материалом про лекарства. Сейчас многие заговорят о конце издательского дома. Нам нужны такие тексты, чтобы все обзавидовались.

– Дима, – я решил избавить себя от волнений. – Я не буду писать этот текст. Я в лекарствах ничего не понимаю, да и тема, сам понимаешь, бредовая. Позвони Дорофейчику: он напугает читателя до заворота кишок.

– Егор, – Волчек посерел. – Ты меня подставляешь. В самый ответственный момент подставляешь. Игорь Борисович сказал, чтобы делал ты. Значит, так и будет.

– Да Игорю Борисовичу вообще сиренево, кто это сделает, – возразил я.

– И тем не менее. Мне самому не нравится эта тема. Но если мы будем обсуждать приказы, враг нас сделает.

– Какие враги, Дима? Мы же не на Втором Белорусском. А если он завтра захочет сенсацию, что Путин завербован покемонами? В кого мы в итоге превратимся?

– И тем не менее. У тебя трудовой договор.

– А есть еще закон о СМИ.

– И тем не менее…

Пока мы с Волчеком продвигались к боксерскому поединку, редакционное пространство ожило. Через несколько минут руководство должно было зачитать расстрельные списки, хотя их содержание и так уже все знали. Но стресс, верный спутник надежды, не сходил с лиц. Дамы изучали себя в зеркальцах косметичек, а господа освежали жвачкой прокуренные пасти. Разговоры стихали. Каждый готовился принять судьбу в одиночку.