– Как вас забыть, – ответил я. – Наверное, хотите встретиться?

– Конечно, мы же с вами говорили…

– Давайте через час, – я решил, что хватит ему быть сверху в наших беседах. – На Финляндском вокзале у паровоза. Вам там от офиса недалеко.

– Отлично. Буду.

Ожидая чекиста, я осознал, что с завистью смотрю на уходящие поезда. Объявления из репродуктора проносились над головами спешащих пассажиров, которые и так знали, что, покупая билеты с рук, можно потерять деньги и время, а бесхозные предметы могут неожиданно взорваться адским пламенем. И тут я услышал нечто новое: «Уважаемые граждане, в целях безопасности сообщайте, пожалуйста, о замеченных вами на вокзале подозрительных лицах».

Я попытался представить себе, как должен выглядеть подозрительный человек. Вероятно, он должен быть южных кровей, в цветастом хеджабе, с томиком стихов Аль-Мухалькиля в руке. Тонкие пальцы поигрывают пультом дистанционного управления, а под кожаным пальто угадывается пояс шахида. Я оглянулся по сторонам: любого из окружающих меня людей можно посчитать подозрительным. Вон дед с рюкзаком и лыжами – неужели он собрался кататься с гор в апреле? А бледный господин гуляет с газетой по улице, хотя в зале ожидания полно свободных мест? А юная леди, которая сидит рядом с детской коляской и ни разу за пятнадцать минут не взглянула на свое чадо? И разве можно снять подозрение с уборщика в оранжевой спецовке, который может зайти в любой поезд и заложить там мешок с гексогеном? Да и сам я как никогда подозрителен: пил много, спал мало, на голове ералаш, правый кулак деформирован. Возможно, кто-то бдительный уже показывает на меня пальцем милиционерам, измученным дежурством и подобными параноиками.

Гуськов появился неуверенной походкой студента, который выучил десять билетов из тридцати. Наверное, он решил, что я плохо поддаюсь давлению, и включил обаяние. Я широко улыбнулся в его сторону и приветственно замахал рукой. Чекист мгновенно перешел с галопа на рысь и надел на себя солидность как шубу – сразу в два рукава. Приготовленную ему засаду он принял за белый флаг.

– Подумал над вашим предложением дружбы, Николай Иванович, – начал я сразу после приветственного рукопожатия. – Наверное, вы правы – современному человеку нужна «крыша». Но поскольку я не современный человек, а обычный лузер, то мой ответ – нет.

Надо отдать ему должное, разочарование не разлилось по его лицу, как молоко из перевернутой на столе кружки. Он лишь сглотнул и сморгнул.

– И почему так, позвольте узнать? – Он старался казаться задорным.

– А вы как думаете?

– Я полагаю, вы не по годам инфантильный человек и живете в мире грез – матрица, шматрица, – злость и обида прорвались из него брызгами слюны. – Не развиваетесь в жизни, придумали себе какие-то декандентские идеи, а у самого даже машины нет.

– Точно, моя девушка из-за этого от меня ушла, – согласился я. – Те же слова говорила.

– И сами же себя неудачником называете.

– Я? Себя? Неудачником?

– Ну только что ведь сказали – “я – лузер”.

Выглянуло солнце, от воды потягивало сыростью, которую я так любил. По Неве с рокотом прошуршал водный трамвайчик – как предвестник веселого и теплого времени.

– Так лузер и неудачник – это две большие разницы, – я обрадовался, что вынудил чекиста к откровенному монологу. – Быть лузером – значит не просыпаться по будильнику, не иметь начальства, не трогать, что воняет. В жопу не давать, в общем. А неудачник ведется на разные обманки – бабки, престиж, развлечения, крышу вашу хитрозадую. Парится без всякого смысла, и все человеческое из него уходит, как песок. Это Фауст Мефистофелю душу продавал оптом. Вы правы, другие люди раньше жили, было что продавать. А сейчас по песчинке, незаметно – за водительские права, за техосмотр, за ужин. Я так понимаю: человек без положения – это лузер, а неудачник – это человек без души.

– Боюсь, что в итоге вы станете и тем и другим, – Гуськов так ловко вышел из ситуации, что я окончательно перестал беспокоиться за судьбу родины.

– Я думаю, самое время попрощаться, Николай Иванович, – я протянул ему руку. – Не обижайтесь, если не поздравлю вас с Днем Победы.

– А я вам еще раз напоминаю, что не нужно никому рассказывать про факт нашей встречи, – он вложил мне в руку свою клешню. – Мой вам дружеский совет. Прощайте.

Он решительно зашагал в сторону Литейного, а я вышел на набережную, немного пофутболив жестяную банку из-под пива. Во мне нарастал экстаз свободы, когда тебя разрывает на атомы желание прыгать, стрелять, есть чернику со сливками, петь вторым бельканто и прижимать к груди робких второкурсниц, ловить носом свежесть их плоти и верить, что этот экстаз может продолжаться вечно. Я даже подкатился к какой-то молодухе, курившей у Невы, и спросил не пробегал ли здесь мой белый конь. Она оказалась дурой и просто ответила, что «нет». Я уже начал присматривать новый объект желания, когда позвонил Волчек:

– Егор, срочно приезжай в офис, у нас катастрофа…

Хотя обеденный перерыв в «Перископе» уже миновал, на крыльце кучковались десяток сотрудников, нервно попыхивая сигаретами. Дымили даже некурящие, а столь озабоченные лица я видел только во времена дефолта, когда доллар подорожал в пять раз за неделю.

Волчек был похож на старого белогвардейца в 1937-м, услышавшего давно ожидаемый стук в дверь.

– Кажется, надо пойти поискать работу? – спросил я у него вместо приветствия.

– Мы вроде остаемся, – мрачно пояснил Дима. – Зато убирают половину верстальщиков, корректоров и рекламщиков. Из секретариата тоже каждого второго.

– И каждую вторую уборщицу, – встрял я. – Теперь убирать будут только половину здания.

– Половину журналов закрывают, ты чего, не врубаешься? – с вызовом посмотрел на меня Дима. – «Чипполино», «Дамский», «Авто», «Спорт», «Подвальчик» и «Зверь». Утром пришел Бочкин и остановил верстку. Через полчаса будет общее собрание.