Когда он перешел в свой первый большой клуб, стало очевидно, что они имеют на него более серьезные планы, чем на регулярные выходы на поле по субботам. Они хотели видеть в нем своего мальчика с плакатов и постоянно выдвигали его для интервью, исполнения корпоративных функций и участия в спонсорских мероприятиях. Ничего необычного во всем этом не было, но все поменялось, когда некоторые члены совета директоров и руководства клуба захотели, чтобы он познакомился с влиятельными лицами из числа их друзей, поскольку знали, что он не выставит клуб в плохом свете.

Поначалу он был совсем не против участия в этих встречах, но вскоре стало ясно, что что-то здесь не так. Он сказал мне, что все, что у него спрашивали, касалось того, каким человеком являлся тот или иной футбольный персонаж и каково было играть против такого-то игрока. Так он достиг переломной точки своей жизни: его использовали, и он этому воспротивился.

Он надеялся, что сможет выстроить с этими людьми деловые отношения, говорить с ними об искусстве или других вещах. Однако стало ясно, что им он был интересен исключительно как футболист – и это его задевало. С тех пор, если они не хотели обсуждать с ним то, чем они занимаются и как зарабатывают на жизнь, он моментально начинал грубить. Он жестко обрывал их посреди разговора, а затем выставлял их глупыми и поверхностными людьми, желающими обсуждать только футбол. Так он разочаровал множество важных персон в клубе, и я думаю, что именно после этого карьера уже никогда не будет прежней: он стал отшельником, залег в темном и укромном месте на самое дно. Но никто не смел конфликтовать с ним, потому что он был невероятно важен для команды на поле. Его попросту оставили в покое. И, вероятно, именно поэтому никто в клубе не обратил внимания на его депрессию. Что неудивительно, потому что он снискал себе славу проблемного игрока с тяжелым характером.

Когда его карьера развернулась в другую сторону, ему было трудно это принять. Он столкнулся с колоссальным давлением и ненавистью со стороны фанатов, но всем, кто знал его лично, было очевидно: он попросту не мог нормально функционировать на поле. Я сказала: «Просто признайся им, почему ты себя плохо чувствуешь», – но он не сделал этого, и на следующее утро я проснулась и узнала, что вместо того, чтобы сказать, он об этом написал. Через день ему, кажется, полегчало. Он не хотел, чтобы люди знали о его недуге – ему просто нужно было сбросить этот камень с души.

Игра в футбол на высочайшем уровне стала реализацией одной из его профессиональных амбиций, но, я думаю, что он перерос это уже очень давно. Он часто говорил мне, что добился того, что планировал несколько лет назад, и теперь ему стоит уйти на покой.

Он звонил мне после матчей и жаловался, что ему было трудно сконцентрироваться на игре, потому что ему не давала покоя одна навязчивая идея. С тех пор у меня их уже целый список. В его характере все держать под контролем, и, бывает, я замечаю, что он не спит в четыре утра, потому что не может уснуть из-за энергетических напитков, выпитых во время матча, и что-то пишет.

Игра в футбол не давала ему заниматься другими вещами, которыми он хотел разнообразить свою жизнь. Я убеждена, что его депрессия связана именно с этим: он ненавидит, когда ему говорят, в какое время и в каком месте ему надо быть, потому что он всегда выступал против авторитета любой власти. Он из тех, кого нужно оставить в покое и позволить заниматься тем, чем они хотят и когда они того хотят. Это невероятно эгоистично с его стороны, но именно тогда он чувствует себя наиболее счастливым. Он творческая личность, а таким людям приходится трудно, когда их в чем-то искусственно ограничивают.

Когда он сказал мне, что принял решение покончить с футболом, мы решили поговорить обо всех идеях, которые он хотел реализовать, прямо как в день нашей первой встречи. Но он ясно дал понять, что прежде чем двигаться дальше, он хочет сначала разобраться со своей карьерой игрока.

После того как он начал сотрудничать с Guardian на почве анонимной колонки в газете, то сообщил мне, что Пол Джонсон и Иэн Прайор долго беседовали с ним о его внефутбольных увлечениях и интересовались его мнением на самые разные темы. Он знал, что у него было кое-что, чего они хотели, прямо как тот первый большой клуб в его карьере; разница была в том, что они звонили ему, чтобы пообщаться обо всем на свете. Особенно часто для таких бесед с ним встречался Пол.

С тех пор он стал другим человеком. Он действительно оценил по достоинству то, что его воспринимают всерьез, и хотя именно футбол свел его с новыми коллегами, он вновь поверил, что людям интересны его идеи. И что более важно, там, где речь касалась его будущего, в нем видели не просто футболиста. Потому что все всегда было гораздо сложнее.

Когда я начал зарабатывать на жизнь игрой в футбол, я поклялся, что никогда не превращусь в одного из тех ожесточившихся ветеранов-профессионалов, собрать коллекцию из которых, казалось, на тот момент решил мой новый клуб. Они были далеки от того, чтобы давать мне какие-либо советы или вводить меня в мир игры, зато не упускали возможность ткнуть меня носом в мои ошибки или намекнуть на проявление бестактности. В те дни я и понятия не имел, что футболисты начинают тренироваться в десять утра, а заканчивают в полдень. Я помню, как болтался по раздевалке после первой тренировочной сессии, ожидая что кто-нибудь скажет мне, когда можно идти домой. Никто не сидит с тобой с книжкой инструкций «как быть футболистом» и не учит тебя спортивному этикету. Ты либо из тех, кого тренеры называют «умудренным улицей», либо, на свою беду, слишком наивен. В моем случае я был таким же сырым, как и мой футбол.

Я по-прежнему считаю, что мне невероятно повезло, потому что я никогда не проходил через клубную академию, и на то есть две причины. Во-первых, я всегда имел кучу проблем с кем бы то ни было, кто имел власть, особенно если этой властью злоупотребляли, придав своей персоне больше важности, чем было нужно на самом деле. Во-вторых, я предпочитаю играть в то, что называется «уличным футболом». Воспитанника академии легко узнать за километр, но игроки, одаренные от природы, которых практически невозможно тренировать, всегда вызывают у зрителей больше всего ярких эмоций. К примеру, Лионеля Месси и Уэйна Руни муштровать не нужно: они играют точно так же, как играли на улице, будучи десятилетними мальчишками. Разумеется, стоит принимать во внимание, что их, возможно, придется интегрировать в какую-то схему или адаптировать под стиль игры, но в целом их выступление – чистый экспромт. Я не Месси и не Руни – давайте сразу это четко проясним, – но добрую часть своей карьеры я играл так, словно мне нечего было терять. Я обожал выходить против футболистов, которым все принесли на блюдечке с голубой каемочкой, а затем уходить с поля со своей законной бутылкой шампанского, полагающейся лучшему игроку матча. Не потому что я так люблю шампанское – но у этого напитка был вкус победы, одержанной ради всех тех ребят с улицы, которые так никогда и не добрались до большой игры.