– "Куда вы?" - обеспокоилась Одноглазая.

Оседлать хаппу оказалось легче, чем земную лошадь - здесь они спали лежа, соответственно, были приучены подгибать лапы.

– "Хайрскваран велит мне отправиться в путешествие, которое в силах преодолеть только я", - кивнула женщинам на площади.
– "Покидая город, я не обещаю вернуться, поэтому оставляю Акхимар статус хайар".

– "Но как же..."

– "Воля Хайрскваран не обсуждается".

Женщины загоготали, из зала на площадь выбежали и мужчины. К сожалению и счастью, они обсуждали не столько мой отъезд, сколько цвет шкуры хаппу на котором я сидела.

– "Мы можем что-то сделать для вас?"

Я пошарила взглядом по толпе, но не заметила рыжеволосого:

– "Проследите, чтобы моего фаворита ничего не печалило. Пусть он счастливо живёт".

Присвистнув, я направила своего "боевого коня" к северным воротам. Дорогу освещало блеклое пятно за тучевыми облаками. На севере от поселения располагались обширные поля с растущими волокнами. Это была странная форма жизни - дерево, обвитое длинными серыми нитями. Женщины собирали материал на выпирающие палки, прикрепленные к их талии, укладывая так, чтобы волокна распрямлялись. Поля находились в душной низине. Здесь не было ветра.

День или два мы с хаппу шли вперёд почти без остановки. Затем, когда лес сменился степью, стали делать перевалы. Животное, в первый раз показавшееся мне диким выглядело спокойным и отчего-то даже довольным, урча и елозя по траве вокруг ночного костра. На нас напали пару раз, существа которых я даже разглядеть толком не смогла - хаппу тогда громко зашипел, распрямив сложенные под грудной клеткой лапы и гнал хищников прочь, пока те не скрылись с линии горизонта. Я смотрела в небо и пыталась придумать какое-нибудь созвездие. Так прошел летний цикл и началась осень.

Расстояние, которое мы покрыли за сорок три дня пути, предполагало наличие хоть какого-то населенного пункта, но его не было. Когда степь кончилась, мы напоролись на широкую реку уходящую вдаль. Моста не было видно, дно проваливалось на тридцать два метра - я начала рубить бревна для плота. Хаппу спокойно сидел на песке, давая понять, что никого поблизости нет.

Конечно, в жизни я никогда не сталкивалась с задачей сооружения плота - на Земле не осталось безопасных рек, только подземные источники, которые строго фильтровались. Но энциклопедические знания никуда не делись и закончив перевязывать брёвна длинными листьями прибрежного растения, я решила устроить себе небольшую передышку. Местная вода была странной, не совсем привычной, будто разбавленный кисель, а песок какой-то мягкий и теплый, даже там где его не доставало солнце. Впервые за многие месяцы, сняв экзокостюм, я открыла для себя целый мир, где даже звук казался более объемным. Здесь все было не так как в городе и даже не так как фильмах про старую Землю. Человечество изобрело видео-фильтры для повышения яркости и чистоты цвета, но на этой планете они и без того были совершенны, складываясь в удивительные переливы.

Я вспоминала "природу" окружавшую меня под куполом. До четырнадцати лет - это был плакат из медицинского центра, где девушка в халате держала в руках цветущий кактус. Затем, в баре у Джонсона, что лепил документы, таким как я - настоящий горшок с фиолетовыми фиалками. Это была настоящая редкость и дикость - держать цветок без капсулы, на столе, как элемент декора. Джонсон пользовался замешательством пришедших, проворачивая какие-то махинации. Вспоминая мой первый день в том закуренном зале, хотелось смеяться: я так испугалась табачного дыма, хотя всю жизнь прожила с помойкой под дверью. В двадцать один год, когда я внедрилась в ещё незначительный штаб в Транспортале, я стала посещать общественные места верхнего уровня. Не потому что они мне нравились, того требовала личина среднестатистического гражданина. Джонсон пробил мне однокомнатную квартиру в одном из ульев. Это было кристально чистое помещение успокаивающего травяного цвета, напичканное различной техникой. По размерам оно превосходило лачугу моей семьи в десять раз и мне было сложно находиться в подобной роскоши дольше, чем того требовал сон. В будущем, я даже отключила сенсорные датчики освещения. Не хотелось видеть масштабы комнат.

Мне всегда казалось, что природа - это самое чистое, что может быть, а я - слишком побитая жизнью, чтобы владеть ею и чересчур слабая, чтобы защитить. Я не испытывала трепета, смотря на высокие деревья под куполом, мной овладевало отчаяние и страх перед неминуемой гибелью прекрасного. Сейчас я не переживала подобных чувств из-за стабилизатора, но подозревала, что радости или счастья местная природа у меня бы не вызвала.

Перейдя на местную пищу и неочищенный воздух, я снизила потребность организма в сыворотке. Хаппу сбежал, когда мимо проносилась стая его диких соотечественников и рядом не осталось никого, кто бы сканировал близь лежащую территорию на предмет врагов. У берега я вылавливала маленьких рачков и поджаривала их на костре, днем купалась и загорала, облокотившись на камень. Меня мучили вопросы: а что если северный посёлок не такой? Что если я не найду того, что ищу?

Шум насекомых, чередующийся с теплыми порывами ветра нарушился хрустом ветки. Человеческое зрение было так несовершенно. Припомнив, что северное направление для местных запретно, а по пути не повстречался ни один абориген, я продолжила дремать. Солнце приятно нагревало кожу.

Проснулась я от того, что кто-то откинул волосы мне с лица. Сделано это было так мастерски, что я, пожалуй, могла бы принять случившееся за ветер, вот только если бы сразу после чьи-то мягкие пальцы не дотронулись до моей щеки. Почти незаметно, неизвестная ладонь двинулась к губам, задела нос, прошлась по ресницам и бровям, упираясь в лоб. Я медленно распахнула глаза, думая о том, как бы добраться до пистолета за камнем. Передо мной сидел мужчина в потасканном плаще. Открыв рот, он заворожено поглаживал мои бледные стопы, забывшись так, что когда вновь поднял голову, со страшным всхлипом дёрнулся назад.

– "Опять ты", - скорчилась.
– Господь Милосердный...

– "Что?", - взволнованно воскликнул рыжий.
– "Я ничего Вам не сделаю. Клянусь!"

В ярком свете садящегося солнца медные волосы мужчины превратились в красный огонь, а впалые глаза в две черные дыры. Серый плащ, который он накинул на голый торс, изрядно нагрелся и неприятно пах, черные сапоги ушли глубоко в песок. Бывший фаворит снял с себя все украшения, даже ту металлическую серьгу. Его плечи казались непомерно широкими, было сложно обвинить его в худобе. Словив мой внимательный взгляд, абориген сильно смутился и на смуглой коже проступил румянец.