– Трахну в подвале, на том самом, нашем с тобою столе... сколько нежных, романтических воспоминаний связано у нас с ним, - его губы касаются плеча, скользят выше, вдоль шеи, я вздрагиваю, когда он прикусывает зубами мочку уха.
– Но для начала ты познакомишь Энтони с подобранными для него воспитателями, поведаешь в подробностях о том, что он любит или не любит делать, он должен привыкнуть к ним и ко мне. Он не должен испугаться, когда ты исчезнешь...

– Я его...

Издевательский смешок Кхана не позволяет закончить.

– Нас воспитывали так, Сани, и Энтони получит тоже воспитание.

– Ваш папенька, видимо, тоже любил поиграть в садиста.

– Наш папенька старался заработать много денег, чтобы нашей маменьке было, на что кутить на побережье.

Я не сомневалась в том, что у Кхана получится отобрать у меня сына. Он, щедрый и беззаботный, был гораздо интересней для Энтони, чем мать измученная переживаниями. Всего сутки в руках Кхана и словно не было свободной меня, не было Вила и Сюзи, только он один и сплошная стена страха перед его наказанием. Куда не глянь, не обернись и только он вокруг, неотвратимый, беспощадный, ненавистный.

– Я приказал сделать подвал более комфортным для пребывания, установил сантехнику и заменил двери, скрип не будет тебя нервировать.

– Оказывается, я боялась скрипа...

– Ну, не меня же.

– Я ненавижу тебя.

– Потом голос сорвешь, признаваясь в любви, я подожду, Сани.

– Зачем это тебе?

И его тихий до жути голос:

– Люблю разнообразие в сексе, жесть она тоже, знаешь ли, заводит, иногда покруче бездарной стриптизерки в дешевом белье на сцене дешевого бара.

– Ты видел...

– Немного, - он пребольно тянет за прядь волос, заставляя запрокинуть голову и, злобно выплевывает мне в лицо.
– Очень не понравилось видеть, как ты раздеваешься для других, особенно, если вспомнить о твоей измене...

– Напомнить о твоей?

– Напомни, - на его губах змеится усмешка.
– Когда я тебя в животное превращу.

– Ты требовал от меня улыбаться и поддерживать беседу, не впадать в ступор при твоем появление, я научилась... тебе снова не нравится.

– Я внезапно осознал, что забитое животное меня устраивало больше, чем неверная и весьма болтливая супруга.

– Возможно, ты не умеешь общаться с людьми?

– Считаешь себя единственным человеком в моем окружении?

Кхан, не смотря на все свои угроза, не причиняет боли, не приказывает заткнуться, даже спрашивает, ему интересен мой ответ.

– Тебя окружают слуги и подчиненные, они все зависят от тебя и слова против твоей воли не скажут...

– И только ты нашла в себе силы противостоять власти тирана?

– Ты, все равно, отправишь меня вниз, мне нечего терять.

Наверное, Кхан рассчитывал на то, что Энтони отступится от меня гораздо быстрее, но даже его хваленые няни с соответствующим образованием и кучей рекомендательных писем, советовали не торопить события, не отрывать сына от матери, дать ослабнуть взаимной привязанности, заменить ее на кого - то другого. И Кхан заменил, он проводил все больше времени с сыном и все реже меня приглашали в детскую составить им компанию для игр. Я пыталась поговорить, убедить и достучаться, но он лишь цинично насмехался над моими жалкими дипломатическими попытками. И этим подтолкнул на грань, терять мне было нечего, он отобрал у меня сына и пообещал запереть в подвале, а оттуда человеком выйти практически невозможно. Узнаю ли я собственное дитя или буду забита до такой степени, что даже не посмею взглянуть в его сторону, позабуду его имя, не вспомню своего? Он меня почти уничтожил только за то, что не ответила взаимностью, не поняла его намерений, не превратилась в его тень. Что же он сделает со мной за украденного сына и связь с другим мужчиной? Сколько я еще пробуду в статусе человека, прежде чем меня отволокут в подвал и превратят в дрожащее нечто? Я не боялась, точно нет, но до слез и истеричных всхлипов было жаль сына, оказавшегося в полной власти свихнувшегося на вседозволенности папы. Даже того, что я видела, хватало с лихвой, чтобы испугаться. Он позволял Энтони все, каприз мальчика равнялся приказу, его желания были единственно важными. Сколько времени понадобиться, чтобы превратить дитя в монстра? И Кхан его делал из собственного сына, свое полное подобие, свое продолжение, отталкивающее, жуткое, совершенно чужое.

В тот, столь отчетливо запомнившийся мне день, Кхан милостиво высказал мне дозволение посетить детскую Энтони, но ничего более обычного присутствия, никаких объятий, улыбок, нежностей... никаких чувств. И я, вынужденно забившись в самый угол дивана, пытаясь насколько это, возможно, находиться дальше от Аканти, наблюдала за играми сына, кусая губы и сдерживая строгий окрик, глядя на то, как красивый маленький мальчик в гневе швыряет игрушки в слуг, топает ножкой и уже приказывает, вызывая на губах Кхана улыбку умиления своим дерзким поведением. Ему все это очень нравилось и нравилось видеть отчаяние, ясно написанное на лице, заломленные руки, слышать прерывистое дыхание.

– Таким он больше напоминает моего сына.

– Зачем ты это делаешь с ним?

– Поставим вопрос иначе, милая, что ты сможешь ему дать, чему научить, какие навыки привить?

Я потерянно смотрю на свои сжавшиеся в кулачки руки и молчу. Что я могу ответить зарвавшемуся подонку с манией величия?

– Ты можешь научить его ненавидеть меня или помочь ему стать полным ничтожеством. Сани, я хотел от тебя детей, но не видел тебя их наставником. Смазливой внешности и высококлассного умения униженно ползать передо мной на коленях достаточно, чтобы я на тебе женился, но этого слишком мало, чтобы воспитывать моего сына.