Разумеется, на этот раз полковник не собирался убивать архитектора. Присев на корточки возле пленника, старик принялся дрожащей рукой разрезать веревку, стягивавшую запястья Винсента.

Боль, которую испытывал Карпантье, удвоилась, но это не умалило решимости архитектора.

– Режьте! – сквозь зубы простонал он. – Все будет в порядке. Вы успеете. Главное – освободите мне руки и ноги. Не обязательно обе руки, можно одну. Я справлюсь с этим мерзавцем и одной рукой!

Полковник старался изо всех сил.

Напомним, что веревки были совершенно новыми и на редкость прочными.

Наконец одна веревка лопнула, вырвав из тела архитектора клочки омертвевшей плоти. Винсенту показалось, что в него ударила молния. Он едва не потерял сознания. Однако, превозмогая боль, Карпантье повторял:

– Режьте! Режьте быстрее! Полковник принялся за другую веревку.

В этот миг раздался второй щелчок. Замок был открыт, но дверь оставалась заперта еще и на задвижку: чтобы справиться с ней тоже требовалось время.

Через несколько секунд раздался ужасный грохот. Очевидно, взломщик с разбегу ударил в дверь ногой. Однако задвижка выдержала.

Снова заскрежетала отмычка.

Вскоре лопнула вторая веревка. Архитектор, мертвенно-бледный и обливающийся холодным потом, пошевелил правой рукой. Потом он поднял ее и торжествующе воскликнул:

– Я силен, как Геракл! А теперь – вторую руку! То есть, нет: сначала ноги. Я должен встретить врага стоя!

Изнуренный почти непосильным для него трудом, полковник остановился, чтобы перевести дух.

– Нам нельзя терять ни секунды! – взмолился Винсент. – Подумайте о сокровищах!

– А о чем же я, интересно, думаю? – ответил полковник, вытирая взмокший лоб.

Господин Боццо попытался встать, но у него подкосились ноги, и он, чтобы не упасть, схватился за полог.

Кольца скользнули по перекладине, и тяжелая штора закрыла часть входа в альков.

– Что вы делаете! – воскликнул архитектор.

– У меня больше нет сил, – медленно произнес старик. – Это ты виноват во всем. Это ты отвлек мое внимание на себя! Это из-за тебя я забыл о Жюлиане. И он пришел... Если бы ты убил его, ты бы стал моим господином...

Отодвинув штору и шагнув из алькова в комнату, он добавил:

– И Хозяином сокровищ!

Теперь полковника и Винсента разделял полог.

В следующий миг наследник справился с задвижкой и открыл дверь.

Из-за того, что все представители проклятого рода Боццо похожи друг на друга, как две капли воды, автор уже не раз описывал это лицо.

Это бледное безбородое лицо было изображено на портрете, висевшем в той таинственной комнате, в которой Ренье провел ночь после кораблекрушения.

Это было лицо убийцы с картины в галерее Биффи.

Это было лицо незнакомца, бродившего по ночам по улице Муано.

Наконец, это было лицо той женщины, в обществе которой архитектор увидел Ирен, когда посетил монастырь Святого Креста: лицо матери Марии Благодатной.

Полковник Боццо-Корона понял, что пришел его последний час, и приготовился встретить смерть достойно.

Скрестив руки на груди, он спокойно смотрел на медленно приближавшегося к нему графа Жюлиана.

Что касается Винсента Карпантье, то он, обрадовавшись тому, что рука его освобождена от пут, весьма переоценил свои возможности. Теперь архитектор прекрасно осознавал это. Его запястье страшно распухло: ни о какой драке не могло быть и речи.

Впрочем, сейчас Винсент не думал о схватке. Дело в том, что им овладело жгучее любопытство: ему ужасно хотелось увидеть ту сцену, которая должна была разыграться между дедом и внуком.

Архитектор даже не вспомнил о кинжале, который старик выронил при появлении Жюлиана. Винсент не мог оторвать взгляда от человека, только что вошедшего в комнату.

Карпантье затаил дыхание. Он ждал, когда начнется диалог полковника. Боццо-Корона и графа Жюлиана, отцеубийцы в прошлом и отцеубийцы в ближайшем будущем.

Граф Жюлиан остановился в двух шагах от своего деда. Лицо наследника было ярко освещено лампой. Внезапно Винсенту показалось, что пришельцу уже очень много лет. Он был удивительно похож на полковника: на лице Жюлиана была та же сеть морщин, только менее глубоких.

О таких людях, как граф Жюлиан, обычно говорят: человек без возраста. Им можно дать и двадцать лет, и пятьдесят. Скорее всего, графу было уже за сорок. Первым заговорил старик.