Зеленый дом
вернуться

Крамер Теодор
Шрифт:

Мы, разделившие с пылью летящей судьбу

Мы, разделившие с пылью летящей судьбу, мы, у которых начертана гибель на лбу, мы у которых и общего — разве что цель, все-таки многого алчем и жаждем досель: хлеба от хлеба, который без нас испекли, плоти от плоти (как мы стосковались вдали!), силы от силы, что стала добычею тьмы, места от места, с которого изгнаны мы. Мы, что все время сбивались с прямого пути, свято желая хоть что-то святое найти — окаменели сердцами, никто не припас времени на доброту и на мудрость для нас. Сделай же так, чтобы сгинула наша беда, минула горечь… Мы скоро уйдем в никуда: хлеба нам дай и вина, на тропу отведи, и, наконец, беспощадным судом не суди.

Умирающие реки

Хворают великие реки, уходят в прибрежный песок, мелеют, мертвеют навеки, ни драга, ни чистка не впрок. С плотины по грязи и глине по скалам летит водопад, и мутный поток на равнине тяжелою дамбой зажат. Задымлены близи и дали, ольшаник иссохнуть готов, столбы телеграфные встали в низовьях на месте лесов. Крошатся прибрежные глыбы, под мусором отмель растет, и дохнут последние рыбы средь погани и нечистот. От некогда дикой природы ни сыщешь уже ни следа; цементные, грузные воды угрюмо текут в города. Пусть ливни хлопочут, но вскоре свой облик изменит страна: бесцельно потянутся в море лишь русла, сухие до дна.

Благотворный туман

Повисла осенняя мгла над шинком, шуршит по шпалере сухим стебельком, в лозу нагнетает густое вино, а ветер шумит, и во мраке темно, и падают листья в тумане. Где сыщется рислинга добрый глоток — сойдет за обед даже хлеба кусок; в долине, как солнце далеких миров, колышутся дымные пятна костров и щелкают сучья в тумане. Такая нежданно богатая тишь, что зреет, что падает — не уследишь; и только бы знать, что утихли ветра, и чуешь — все ближе и ближе пора попоек и песен в тумане.

О пребывании в бедности

Живешь, о разносолах не жалея — но счет пришлют мясная, бакалея, и отлетит подошва башмака: как не проклясть судьбину бедняка. Когда заглянет в гости тот, кто дорог, а в доме — только горсть вчерашних корок, и нет ни колбасы, ни коньяка — как не проклясть судьбину бедняка! Когда хворает друг, и нет, пожалуй, надежды на здоровье самой малой, а на гостинец — нет ни медяка: как не проклясть судьбину бедняка. Лежать в гриппу — куда уж неприятней, к тому же нечем заплатить печатне, и все же пишешь, за строкой строка: как не проклясть судьбину бедняка!

Дом бродяги

Я на пустой крестьянский двор забрел под сенокос, — светился дырами забор, благоухал навоз, еще — сарай темнел в углу открытый, и текла у абрикоса по стволу прозрачная смола. Лениво отгоняя мух, меня облаял пес, и жимолости сладкий дух мог довести до слез, — и я, собрав остатки сил, как бы платя за кров, к колодцу за водой сходил и напоил коров. Из крынки сделал я глоток, прилег в тени потом, и пес дворовый тоже лег и завилял хвостом, — так охраняли мы вдвоем тот мир, что был в дому — и до сих пор в пути моем я вновь иду к нему.

Заброшенная каменоломня

Сосны громоздятся в чаще темной над заброшенной каменоломней. Выемки и трещины видны у подножья каменной стены. Там, на дне карьера, и снаружи — запустенье и гнилые лужи. Буйные хвощи растут вокруг. Зеленью ощерился латук. Да еще — на склон карьера дикий протянулись плети ежевики. Каменную рану до сих пор медленно залечивает бор.

Только горечь вижу в мире

Только горечь вижу в мире, только сирых — мед людьми. Не бряцай, поэт, на лире, но гармонику возьми. Пуст карман, осипла глотка, мысли сумрачны и злы. Вместо крови в жилах водка, а душа полна золы. Не здоровье, а разруха, плохо с сердцем, с головой. Мне подругой нынче — шлюха, другом — ветер пылевой. Мне из дел одно осталось — в строчки складывать слова. Мною, жалким, движет жалость, но и ненависть жива. На юру, меж трав зеленых, словно ящерка, вздремну: коль стихает ветер в кронах, клонит и меня ко сну. Состраданье душу гложет — все шагаю да пою. Жаль, никто потом не сможет взять гармонику мою.

Рождество в Сохо

Рождество и суматоха, никому не до меня, так пойду, пожалуй, в Сохо, поброжу остаток дня. В лавках — яблоки, печенья, звездный час для торгаша. У меня на развлеченья нет при этом ни гроша. С каждым годом жизнь все горше, но живу же ведь пока. Шлюха, грим обычный стерши, покупает индюка. По трактирам и по барам мчит псалом вослед псалму. Общим заражен угаром, шляпу на ветру сниму. Ноет хлипкая утроба, сердце — как пустой вольер. И еще вдобавок небо высохло, как Лестер-сквер.