Зеленый дом
вернуться

Крамер Теодор
Шрифт:

Трава в огне

Если даже отара в полуденный зной ни травинки не сыщет на пастбище горном — то покрыта земля вдоль опушки лесной пожелтевшим, уже засыхающим дерном. Но внезапно и жутко чернеет земля, загораются травы, и неумолимо летней ночью из чащи в сухие поля простираются щупальца жгучего дыма. И скотина в наполненном смрадом хлеву видит травы… кустарники… чистые степи… незабвенную даль, но — уже наяву — чует запах пожара и дергает цепи.

Октябрьский полдень

В кустах и на деревьях пестрота, обнажены далекие поля: черна и, словно противень, пуста еще вчера зеленая земля. Созрело все, и убран каждый злак, простор широк и чист, как никогда, — медовый воздух до конца размяк, как сердцевина спелого плода. Последний день, когда царит покой, когда ни холода, ни зноя нет, и высоко изогнут над землей окаменевший густо-синий цвет.

Озеро Нойзидлерзее

Поздно ночью, с кочкарника, с плавней сырых душный ветер внезапно подул. Переполнилась пеной пустынная тьма, и лизала песок водяная кайма, донося нарастающий гул. Отступала куда-то озерная зыбь, чуть поблескивая, как слюда, и до самой венгерской границы пески обнажались, намытые руслом реки, и спадала, спадала вода. Чешуей забурлил, ощетинился ил исчезающей влаге вослед, и над озером чаичий вихорь повис, то взлетая, то хлопьями падая вниз, застилая пришедший рассвет. Птицы жадною тучей слетелись сюда, чтоб сожрать хоть кусок про запас, и ушли, одурев, огрузнев от возни, всю озерную ширь исклевали они, и не место здесь людям сейчас. И свинцом отражается в небе вода, и земля прибирается тьмой. Виноград, что ни день, все зрелей и зрелей, но не время об этом: с озерных полей снова тянет гнильем и чумой.

У последнего квартала

У последнего квартала, где усадьбы деревень, отступив, берут начало, бродит ветер целый день. А над городом полого темный дым из труб идет — над железною дорогой испаренья нечистот. Кочаны взирают с грядок; дремлет утварь; в кладовой удивительный порядок; час дневной и час ночной бродят по террасе ветхой, в сад выходят сквозь окно, виснут яблоком под веткой и в стаканы льют вино. Магазины возле зданий вырастают что ни день, на прилавках — трубки, ткани, сувениры, дребедень, тут — консервы, там — циновки. На клочке — отсель досель — кружится без остановки заводная карусель.

Перед рябиной

Остекляневших небес потолок, рдяная кисть у развилки дорог: мак дозревает и жатвина мокнет, только рябина горит и не блекнет. Ссохлась улитка, заснула пчела, изморозь мясо плодов проняла, ум над оградой тягуч, одинаков — шорохи гусениц, посвисты шпаков. Бьет паутинку осенний озноб, ищут покоя вьюнок и укроп, вот и рябина уходит далече, рдяные гроздья взваливши на плечи. Тихо коробочка мака жужжит. В смерти — рожденье. Вьюнок задрожит, ягоды вспыхнут, пшеница поляжет, все это знают, а кто-то расскажет. Возле развилки дорожной стою перед рябиной, на самом краю — короток век мой… Погибну ль напрасно, или же вспыхну рябиною красной?

Песня в глине

Шевелит зеленую пшеницу легкая предутренняя мгла, кроет рябью мутную водицу, что в канаву с глиной натекла. Жар в печи растет неукротимо — предрассветный холодок исчез; а глаза слезятся в клочьях дыма, и потеет глиняный замес. Я за комом ком положу рядком, выжму влагу и замкну в печи и в разгаре дня выну из огня первые большие кирпичи. По полю бредет батрак, вздыхая, над землей склоняясь тяжело. От каркаса дрожь плывет глухая, и неровно дребезжит стекло — колокол вдали звонит к обедне, — наскоро свою похлебку съем — всю одежду скину до последней, только не отмыться мне ничем. А песок, песок мне на кожу лег, он шуршит под каждым волоском — все полно песком, в горле горький ком — не проглотишь с козьим молоком. Винно-желтая луна застыла на сосне, и онемел камыш. Слабый жар проходит сквозь стропила, и сквозь сон я слышу эту тишь. День за днем идет неторопливо, лишь в субботу я зайду в шинок — мужики подвинутся брезгливо, только покажусь я на порог. Что ж, вино, вино мне принесено, и шинкарь опять деньгу берет. И плывет с равнин песня желтых глин — и плевать на всех, кто не поет. Кирпичи набросаны вповалку, зреют зерна и текут в амбар, как слюда, над поперечной балкой нависает сумрачный угар — под навесом сонный запах мака, комья глины сохнут под стеной; мотыльки летят из полумрака, и ничуть не громче голос мой. Одинок и дик, в наготе велик сажею покрытый кочегар, в час, когда в печи изошел в ночи и вконец остыл последний жар.

Кладбище безымянных

Где на равнину свернула речная струя, где обросли тополями дороги края, бедное кладбище путник в лощине найдет: низкий забор, проржавелые створки ворот. Только кресты украшают могил бугорки, на перекладинах нет ни единой строки. Будто, нахлынув, все надписи смыла вода. Имя утратив, заснули они навсегда. Здесь и тщедушный, и сильный навеки затих. Бабы брюхатые, дети во чреве у них. Все, что тревожило, мучило или влекло — было что было, — на свете пришлось тяжело. В гальке у берега много косматой травы, доброй к живущим и ласковой к тем, кто мертвы; кладбище в зелень настойчиво прячет бурьян. Хрипло кричит на болотистой пойме баклан. Только крестьянин молитву порою прочтет, выждет минуту и снова свой плуг поведет. Места довольно для каждого, и в тишине светятся воды, и город на той стороне.

Трактир у реки

Над недвижным руслом старицы, куда затекла весною и цветет вода, у начала тракта, к насыпи впритир — деревянный, ветхий уцелел трактир. Выкрашена в зелень каждая доска, прямо под террасой — топкая река, к обомшелым сваям вот уж сколько лет тянется последним стеблем очерет. Здесь уху в охотку ест рыбачий люд, городские тоже ужинать идут, отдыхают, глядя на нехитрый скарб: не в урон карману запеченный карп. Задевая гравий, прочь ползет баржа, наплывает вечер, тишина свежа, и река струится между берегов, отделив собою город от лугов. О вине, быть может, белом и сухом кто-нибудь и скажет — мол, шибает мхом, — это — с непривычки: не сгубить вина зеленью и сладкой плотью сазана. Ты с рыбачьим краем слит сейчас в одно: старица, трактирщик, местное вино, женщина напротив, — только все белей полоса тумана от глухих полей.