От кого ты, Лукман, научился вежливости?

«От невежд», — ответил мудрый врач.

— Вежливость? У Керим–хана вежливость?! На пути совершенствования он давно стал хромым ослом! — отрезал маленький самаркандец, и в груди у него снова забурлило, забурчало.

— Мы здесь гости. Лев и джейран на водопое пьют воду рядом, — заметил доктор.

— Мой нож давно уже соскучился по кишкам этого льва…

— Ой–ой, то он ишак, то лев. А до Самарканда тысяча верст. Помните, стойкие не сходят с пути благоразумия.

Напоминание о Самарканде заставило Алаярбека Даниарбека еще сильнее забурлить, и доктор ничего больше не смог разобрать.

Тем временем они вышли на открытый берег. Тяжелые воды Герируда сверкающей ртутью катились мимо. Вдали, чуть видные в испарениях, млели домишки у переправы. Наперерез, через реку, полз каюк перевозчика.

С шумом, треском, воплями из тугаев на прибрежный песок вывалилась орава охотников под предводительством распаленного, красного от водки и солнечных лучей Керим–хана. Взмахнув новеньким английским винчестером, он окликнул Алаярбека Даниарбека:

— Самарканд, а Самарканд! Ты хоть раз в жизни выстрелил, Самарканд! Да ты зажимаешь уши, когда стреляют, Самарканд!

Доктор опасливо глянул на Алаярбека Даниарбека. Благоразумие, осторожность являлись, пожалуй, главными добродетелями маленького самаркандца. Ну а вдруг… Ну а если он схватится за нож? Можно представить себе, что произойдет!

Но Алаярбек Даниарбек не схватился за рукоятку своего отличного уратюбинской стали ножа. Он вежливо улыбнулся и сказал, вкладывая в свой тон столько издевки, сколько мог:

— О ваше превосходительство, позвольте мне ваше разболтанное ружьишко, из которого стрелял еще сам допотопный Сиявуш.

— Что ты болтаешь, умник! Мой винчестер — весенняя молния.

Но он безропотно отдал винтовку Алаярбеку Даниарбеку со словами:

— Только не зажмуривай глаза, эй, ты, Самарканд!

Вместо ответа Алаярбек Даниарбек, почти не целясь, выстрелил. Ворона, сидевшая на верхушке тугайного тополя, упала.

— Ого, да ты умеешь, оказывается. Стреляй!

— Во что?.. Где твои кабаны, хан?

Пошатываясь на месте, Керим–хан завертел своей головой в гигантской чалме и заревел:

— Вон… Смотри! Кабан! Цель в глаз…

У Петра Ивановича сердце сжалось.

«Начинается», — подумал он, проследив взгляд белуджа.

По белой сухой отмели, держа винтовку опущенной вниз и разглядывая на песке кабаньи следы, шел мистер Джеффри Уормс. Услышав вопль Керим–хана, он помахал пробковым шлемом и крикнул что–то в ответ, но ветер отнес его слова.

— Кабан! — вопил вождь белуджей. — Настоящий кабан! Стреляй!

— Что ты! — протянул маленький самаркандец, жадно разглядывая белуджа. — Зачем стрелять в него? Что он, враг мне? Если захочу, найду врага.

Он побледнел как смерть. Его трясло.

— Заяц ты, баба ты… Клянусь аллахом, ты, Самарканд, трусливая твоя душа, промажешь…

— Я не убийца.

Жилы на руках Алаярбека Даниарбека напряглись. Глаза его, сверлившие белуджа, сделались дикими.

— Стреляй! — кричал Керим–хан.

Доктор шагнул вперед и схватил за дуло винтовку.

— Спокойно, Алаяр! А вы, хан, что вздумали? Что за шутки?

— Доктор, не мешай! Хочу повеселиться! — прохрипел Керим–хан, и всхлипы смеха вырвались из его груди. — Ладно, если твой слуга — баба… Давай сюда!

Он рвал к себе винчестер.

— Терпеть не могу, когда играют с ружьем, — резко сказал Петр Иванович.

— А ты видел, как я стреляю? — самодовольно проговорил Керим–хан. Вскинув винчестер, он крикнул Уормсу, все еще разглядывавшему следы на песке: — Эй, эй, инглиз, сгори твой отец, берегись!

Мистер Уормс услышал теперь. Он повернулся и крикнул:

— Не играйте! Ружье стреляет!..

— Берегись! Я в тебя стреляю!

— Стреляйте, если посмеете!

Керим–хан снова вскинул винчестер.

— Ложитесь! Ложитесь! Он пьян! — крикнул Петр Иванович, бросаясь к Керим–хану.

— Глупости! Он шутит! — кричал мистер Уормс. — Ему не поздоровится…

Слова его доносились отчетливо.

Выстрел хлестнул, точно бичом рассекли воздух. Петр Иванович толкнул под локоть Керим–хана, но опоздал.