— Ага, хаким, значит, ты ее лечишь. Ты! А он? За что я ему должен отдавать тысячу рупий, блестящих, звонких…

— Что же, Керим–хан жалеет мать? Или Керим–хан жалеет свои рупии?

— Дым вздохов вздымается из моей груди. Я вижу и не вижу, я знаю и не знаю. Посоветуй, что мне делать.

Петр Иванович невольно вздрогнул. Тон вопроса удивил его. А вдруг в этом фамильярном «посоветуй» кроется подоплека? И дело вовсе не в Бархут–ханум… Не в ее болезни.

Петру Ивановичу даже жарко стало.

Неужели Керим–хан вообразил, что Петр Иванович, советский доктор, тоже что–то вроде этого английского разведчика? Что Петр Иванович не простой русский доктор, а…

Нелепость! Но тогда почему Керим–хан ходит вокруг да около, просит совета, заискивает?

А если совет подойдет, устроит Керим–хана? Тем самым он, рядовой доктор, сможет предотвратить многие беды. Белуджи свирепы и воинственны. Их вторжение в советские пределы — огромное несчастье… Петр Иванович чуть не забыл, что он только скромный советский врач, что ему никто не давал права вести переговоры с Керим–ханом…

Керим–хан был азиат и остался азиатом. Он хитрил и переборщил в своей хитрости. Он, возможно, и хотел услышать совет. Изощренная его хитрость не допускала, чтобы большевики могли послать в пустыню такого большого доктора просто лечить пастухов и жалких земледельцев от болезней. Болезни посланы аллахом еще Адаму. И со времен Адама люди болеют и помирают от болезней. Станут большевики возиться с какими–то подыхающими с голоду черными людишками — таков уж удел черни — да еще в чужой стране. Другое дело, если заболеет знатный человек, вроде матушки Бархут–хон… Она мать великого вождя. Ее жизнь драгоценна. Для того этот русский доктор и здесь. Но он не только доктор, Керим–хана за нос не проведут. Белудж глубокомысленно сощурился и важно сказал:

— Посоветуй, что мне делать?

— Мое дело лечить… — сказал Петр Иванович и вдруг разозлился: — А впрочем, один совет я дам. Опий выветривает из мозга разум… Запомните, хан: ум человека вылетает из головы вместе с терьячным дымом.

Керим–хан не обиделся. Ловко, как ему, наверно, казалось, он вернул разговор в прежнее русло.

— Самый несчастный тот, кого никто не любит. Меня любит один человек в мире — мать. Что со мной будет, если она… — он закатил глаза, но вдруг застонал: — А тысяча рупий!

Костер потух, загадочными глазами тлели угольки. Влажная темнота южной ночи заползла под покров чадыра, и нельзя было разглядеть лица Керим–хана, но Петр Иванович понял, что он плачет.

Плакал Керим–хан, самый могущественный, самый страшный, дикий Керим–хан, чьим именем матери–персиянки пугали детей. Тот самый Керим–хан, которого побаивались правители могущественных государств.

Керим–хан!.. Угроза нашествия, гибели женщин, детей, резни, истребления всего племени не заставила бы его пролить и слезинки. Говорили про него: «Глаза его сухи, без слез, руки мокры от крови». В час опасности, безысходности он мог бесстрашно подставить шею под удар, только бы не показать слабости духа.

Не на шутку Петр Иванович испугался. Страшно, когда плачет мужчина–белудж. Еще хуже, когда белудж плачет в твоем присутствии. Лучший друг делается врагом, если узнает, что ты видел его слезы.

Утро в долине Герируда пришло в ослепительном наряде из золота и багрянца. Солнце разогнало мрак ночи и мрачные мысли.

…Черная, лоснящаяся физиономия вождя белуджей сияла, бешеные глаза его прыгали. Бархут–ханум лучше. Бархут–ханум соизволила выкушать чашку кислого молока, совсем маленькую чашечку — но какая радость!

Керим–хан пританцовывал, хлопал всех по плечу и вопил:

— Проснулось мое счастье! К матушке возвращается здоровье!

За утренним чаем он даже спел. Он пел, пощипывая струны кобуза и поглядывая хитро на мистера Джеффри Уормса, который ел, как всегда, много и жадно.

Керим–хан пел:

Я хваленый, перехваленный богатырь, иах!

Ой, я «ветров» козлика испугался, иах!

По площади дастархана я гарцую на осле, иах!

Во мгновение ока пузо набиваю хлебом, иах!

Большим шутником был могущественный вождь. Но нельзя сказать, что шутки Керим–хана нравились доктору. Не нравилась ему и бутылка водки, которую Керим–хан один осушил за завтраком. Петр Иванович терпеть не мог пьяниц, да еще таких, которые спьяна лезут с нежностями, тыча прямо в лицо жесткими жгутами своих усов.

А белудж никак не хотел угомониться:

Я богатырь: над блюдом плова

Я разгоняю полчища мух.

Я богатырь: ударом молниеносного копья

Вытаскиваю из печи лаваш.