– Где он был?
– спросил Генри деловым тоном.

– В Атланте.

Дик убежал наверх, на чердак, в свою комнату, и, всхлипывая, повалился на кровать.

Ни тот ни другой не сошли вниз к обеду, хоть они и были голодны и на лестнице вкусно пахло жареными цыплятами. Когда Перл мыла посуду, Дик спустился на цыпочках в кухню и выклянчил у нее целую тарелку с жареным цыпленком, фаршем и картошкой; она сказала, чтобы он шел на задний двор и ел поскорей, потому что у нее сегодня выходной день и ей нужно еще перемыть всю посуду. Он сел на пыльную стремянку в буфетной и стал есть. Он с трудом глотал куски, его горло как-то странно окостенело. Когда он кончил есть, Перл заставила его вытереть вместе с ней тарелки.

Летом его устроили мальчиком на побегушках в небольшую гостиницу в Бей-Хеде, которую содержала одна дама, прихожанка доктора Этвуда. Перед отъездом майор Глен и его супруга, самые почетные тетины постояльцы, дали ему бумажку в пять долларов на карманные расходы и "Маленького пастуха грядущего царства" для вагонного чтения. Доктор Этвуд попросил его остаться в воскресенье после урока закона божьего и рассказал ему притчу о таланте 9 , которую Дик и так знал назубок, потому что доктор Этвуд четыре раза в год произносил проповедь на эту тему, и показал ему письмо от директора Кентской школы о том, что в будущем году он будет принят стипендиатом, и сказал, что он должен усердно учиться, ибо господу угодно, чтобы каждый из нас трудился сообразно своим способностям. Затем он рассказал ему то немногое, что следует знать подрастающему мальчику, и сказал, что он должен избегать соблазнов и оставаться чистым душой и телом, дабы достойно служить господу и блюсти себя для той прелестной чистой девушки, которая некогда будет его женой, все же прочее неизбежно приводит к помешательству и болезням. Дик ушел с горящими щеками.

В "Бейвью" все складывалось, в общем, недурно, только все жильцы и прислуга были старики; лишь Скинни Меррей, второй мальчик на побегушках, был почти одних лет с ним - высокий, светловолосый парнишка, ни о чем не умевший толком поговорить. Он был года на два старше Дика. Они спали на двух койках в тесной, душной каморке под самой крышей, которая к вечеру так накалялась, что к ней больно было прикоснуться. Через тонкую перегородку они слышали, как в соседней комнате возятся и хихикают, ложась спать, служанки. Дику были омерзительны эти звуки, и бабий дух, и запах дешевой пудры, проникавший сквозь щели в стене. В особенно жаркие ночи он и Скинни вынимали оконную раму и ползли вдоль кровельного желоба на плоскую крышу верхней веранды. Там их терзали москиты, но все-таки это было лучше, чем лежать без сна на койках. Однажды служанки выглянули из окна и увидели, как они ползут вдоль желоба, и подняли страшный крик, будто мальчишки подглядывают, и пригрозили пожаловаться хозяйке, и они перепугались до смерти и всю ночь строили планы, что они будут делать, если их выгонят. Они отправятся в Барнегат и наймутся на рыболовное судно; но наутро служанки никому не сказали ни слова. Дик был даже разочарован, потому что ему надоело прислуживать и бегать на звонки вверх и вниз по лестнице.

Скинни первому пришла идея завести побочный заработок - продавать домашние сладости. Когда Дик получил от матери посылку с домашними сладостями, он продал ее за четвертак одной из служанок. Миссис Севедж еженедельно посылала по почте посылки с конфетами и постным сахаром, и Дик и Скинни стали продавать их в коробочках постояльцам. Скинни покупал коробочки и вообще делал большую часть работы, но Дик убедил его, что с его стороны нечестно будет брать больше десяти процентов прибыли, так как основной капитал принадлежит ему и его матери.

Следующим летом эта торговля конфетами развилась в целое предприятие. Скинни трудился еще больше, чем в прошлом году, потому что Дик провел всю зиму в частной школе и водился с богатыми мальчиками, родители которых имели уйму денег. К счастью, никто из них не приехал на лето в Бей-Хед. Он рассказывал Скинни про школу, декламировал баллады о святом Иоанне Иерусалимском 10 и святом Христофоре 11 , сочиненные им и напечатанные в школьном журнале; он рассказывал ему, как он пел в алтаре, и как прекрасна христианская вера, и как он играл левого аутсайда в бейсбольной команде младших классов. Дик каждое воскресенье таскал Скинни в маленькую английскую церковь, именовавшуюся церковью Богоматери-на-водах. Дик обычно оставался в церкви после службы и обсуждал разные канонические и обрядовые вопросы с мистером Терлоу, молодым священником, который в конце концов позвал его к себе обедать и познакомил со своей женой.

Супруги Терлоу жили в некрашеном бунгало с островерхой крышей на песчаном строительном участке близ станции. Миссис Терлоу была смуглая брюнетка с тонким орлиным носом и челкой, она курила сигареты и ненавидела Бей-Хед. Она говорила, как ей скучно и как она шокирует всех пожилых прихожанок, и Дику она показалась замечательной женщиной. Она была горячей поклонницей "Светской жизни" и "Черной кошки" 12 и разных книг, считавшихся передовыми, и издевалась над попытками Эдвина вновь сделать примитивное христианство ходовым, как она выражалась, товаром. Эдвин Терлоу поднимал на нее бледные глаза с бесцветными ресницами и робко лепетал:

– Не говори так, Хильда, - потом он оборачивался к Дику и мягко говорил: - Вы знаете, собака, которая лает, - не кусает.

Они подружились, и Дик стал забегать к ним всякий раз, как ему удавалось вырваться из гостиницы. Несколько раз он брал с собой Скинни, но Скинни, как видно, чувствовал, что их разговоры ему недоступны, и сидел недолго; он заявлял, что ему нужно идти продавать конфеты, и исчезал.

Следующим летом Дик довольно охотно отправился работать в "Бейвью" только потому, что рассчитывал опять увидеться с супругами Терлоу; миссис Хиггинс назначила его клерком из-за его хороших манер. Дику было шестнадцать, и у него ломался голос; ему снились разные истории с женщинами, он много думал о грехе и был тайно влюблен в Спайка Келбертсона, белокурого капитана школьной команды. Он ненавидел свою жизнь дома, тетку, запах ее пансиона, мысли об отце и украшенные цветами шляпы матери; его мучило, что у него нет денег, чтобы хорошо одеться или поехать на шикарный летний курорт, куда ездили его товарищи по школе. Его все страшно возбуждало, и ему с трудом удавалось это скрыть. Покачивание бедер и грудей служанок, подающих обед, женское белье в витринах, запах купален, и соленое щекотное прикосновение влажного купального костюма, и загорелая кожа юношей и девушек, валяющихся в купальных костюмах на солнечном пляже.

Он всю зиму писал Эдвину и Хильде длинные письма обо всем, что приходило в голову, ко, когда наконец увидал их, испытал странное смущение. Хильда душилась какими-то новыми духами, от которых у него щекотало в носу; даже за столом, когда он завтракал у них, и ел холодную ветчину и картофельный салат из гастрономической лавки, и говорил о примитивных литаниях и грегорианской музыке, он невольно раздевал их обоих мысленно и представлял себе, как они лежат голые в кровати; он ненавидел себя за эти мысли.