Мэтью. Мэтью оказался безжалостной ложью, страшной и горькой. Все слова, сказанные им – ложь. Все прикосновения – ложь. Чувства – ложь…

А что было правдой?.. Алекс, твои красивые карие глаза тоже мне врали?...

Хлесткий удар по лицу заставил меня сфокусироваться на настоящем. Боль с новой силой ворвалась в тело. Звуро скалился и вбивался в меня, скалился и вбивался…

– Кончай уже, сука, - просипел я.

Он схватил меня одной рукой за горло, пробивая кожу когтями. Кожа хрустнула как яблочная кожура. Воздух стал для меня не доступен. Перед глазами заплясала черная мошкара, заполняя собой все поле зрения.

– Сука – это ты! Маленькая сучка-шлюшка.

– Господи, Торият, он его задушит!

Я перевел мутнеющий взгляд на Клайва. Так значит, он все это видел…

– Я не могу их остановить, не могу! – отчаянно шептал он.

Черное облако мошкары скрыло под собой испуганное лицо Клайва, проникло монотонным гулом в уши…

Мерное клацанье по полу. Вокруг все еще темно. Я дышу, но с трудом, хрипло и надрывно. Клацанье совсем близко.

Тишина. Чужой глубокий вздох.

– Чего и следовало ожидать.

Я не успеваю удивиться (а может, и не могу), как меня поднимает вверх.

– Тебе не выжить здесь.

Клацанье возобновляется, но где-то подо мной. Обнаженным боком я чувствую прикосновение холодной и твердой руки. Вторая обжигающе горячая. Удивительно.

Темнота не рассеивается, но клацанье сменяется чьим-то тяжелым механическим дыханием и бесконечным пиканьем, то редким, то быстрым и тревожным. Когда пиканье становится тревожным, вокруг начинается суета. Уйдите, дайте отдохнуть.

– Отдыхать будешь на том свете, мальчик, - говорит кто-то.

Один раз ко мне пришел Алекс. Я не видел лица, только темные миндалевидные глаза, взгляд был почему-то холодным, не таким как раньше. И ты меня предал, Алекс? Глаза блеснули алым и растворились в темноте.

***

Я очнулся в больничной палате, подключенный к аппарату искусственного дыхания и датчику сердцебиения.

Вырвав трубку из горла, я зашелся кашлем. Жив. Я жив. Меня изнасиловали, задушили, избили, но я жив. Что должны люди чувствовать по этому поводу? Почему внутри все какое-то… пустое? Мертвое.

– Куда собрался, мальчик? – в дверях стоял незнакомый мне логианец в спецкомбезе. Высокий, стройный, какой-то весь радиоактивный на вид со своими лимонными глазами и такими же ядовитыми прядями в черных волосах. Как опасное животное со смертоносными железами под кожей.

Я отбросил попытки встать на ноги и плюхнулся обратно на кровать.

– Датчики сорвал, - сказал незнакомец, - а я-то примчалась, думала все, можно кремировать.

– Не надо… кремировать, - прохрипел я.

Так это логианка? Выглядит она как я, только на логианский манер, не понять, то ли баба, то ли мужик.

– Кто вы?
– снова каркнул я.

– Врач, - она подошла ко мне, ощупала лоб, посветила фонариком в глаза, проверила пульс на шее. – И в больничном блоке я – Верховный Повелитель. Так что расслабься, мальчик, тебе лежать здесь еще неделю.

Я наблюдал, как она убирает все ненужные приборы по местам. Стройная и гибкая, она двигалась плавно, но быстро, движения были четкими, умелыми.

– Не дергайся, - сказала логианка, когда я увидел шприц на приличное количество кубов в её руке с длинными когтями, - это - укрепляющее. Ты и так хорошо восстанавливаешься, но дополнительная помощь извне тебе не помешает.

И она подмигнула мне лимонным глазом.

– Кто меня нашел? – спросил я, чувствуя, что веки наливаются тяжестью.

Она взглянула на меня серьезно, и по желтым радужкам пробежал ртутный блик:

– Он сам тебя принес.

Как так оказалось, что мне не нужно было пояснять, кто такой «он», я и сам не понял, но внутри меня зашевелилась надежда. Может мне стоит просить защиты у самого страшного монстра. Клайв был прав, только монстром ошибся. Звуро был не моего калибра.

Внутри меня разлилось отупение к произошедшему. Если Ен откажет мне… выход есть всегда...

Глава 4

Выходить из медблока было страшно: адаптационный месяц истек - и в колонии меня ждали "ласки" заключенных. Уверен, что помимо Звуро со мной захотят тесно "пообщаться" и другие зеки. Боюсь, столь тесного "общения" я не переживу. Мне хотелось забиться куда-нибудь и сидеть там тихо-тихо, чтобы меня никогда не нашли и, желательно, дали бы сдохнуть, но я не мог опустить себя до такого. Это означало бы проиграть окончательно. Поэтому я давил в себе мерзкое чувство никчемности и беззащитности.