– У меня дело, я все покрою, - с легким укором в голосе отвечает Саша. – Временные трудности.

– Короче, на эту тему у меня подвязок нет, - Зверев садится-таки обратно. – Не доводи до последнего.

– Говорю же, у меня дело, скоро все…

– Мне-то мозг не еби своим делом, - гавкает Зверев. – Денег я тебе дам, если что. И не выебывайся, только не с этими людьми.

– Не с этими охуевшими макаками, - добавляю я.

Я знаю, кто такой Фахид Аскеров. Я не хочу с ним встречаться когда-либо в этой жизни. И никому не советую. Оказаться у него в кармане – тоже еще то дело.

– Не говорите пацанам, - Саша искренне сожалеет, что рассказал нам все, это видно по его страдальчески пьяному выражению лица. Он с трудом попадает в рот сигаретой, снова не тянет и кидает бычок куда-то на газон. – Не надо говна лить. Все нормально.

– Да, но ты знал, что я тебя отпиздил бы, если бы ты не рассказал, - кивает Зверев. – Не парься. Если че – решим вопрос.

Саша кивает. Я откидываюсь на спинку скамейки, запрокидываю голову и утопаю в вечернем небе. Скоро осень.

Мы встаем почти одновременно. Возвращаемся в бар. Улыбаемся.

Я пьяный в говно. Зверев пытается утащить меня в красное «лачетти» такси, но я упираюсь, говоря, что уеду сам, и мне нужно проветриться. Меня подташнивает, но пока где-то глубоко, практически вне пределов чувствительности. Уговорив оставить меня в покое, я прощаюсь с последней партией уезжающих на такси и бреду в свою машину. Обращаю внимание на то, что задняя правая дверь не открывается с центрального замка. Печалюсь. Забываю.

Падаю в водительское кресло и тут же понимаю, что это не очень хорошая идея. У меня есть выбор – уехать сейчас на такси домой или к кому-нибудь из девочек или остаться здесь, выспаться в машине и уехать поутру. Я понимаю, что не хочу видеть никого. Понимаю, что мне все осточертели. Мне кажется, если бы сейчас все мои товарищи не разъехались, я начал бы творить глупости и наверняка с кем-нибудь сцепился. Я на той стадии опьянения, когда хочется заплакать и разбить какое-нибудь большое стекло. А потом уснуть. Я вылезаю из-за руля и перемещаюсь на заднее сиденье. Ложусь, подогнув ноги и радуясь в очередной раз просторному салону «восемьсот пятидесятой». Ощущаю, что у меня самопроизвольно и довольно крепко встает, и приходит мысль немного подрочить перед сном. Пытаюсь вспомнить какой-нибудь приятный момент, кадр из порнофильма или тело одной из девочек. Не могу. Все заволакивает странный, едкий туман, и эрекция самопроизвольно иссякает.

Мне кажется, что сна ни в одном глазу. Кажется, что вокруг меня пустота, а за ней – ядовитый газ. Спустя несколько секунд я отключаюсь.

Суббота дарит новость, что работы нет. Заказы были только на мелкие сети, и кладовщики разводят руками на том конце телефонной линии. Я кладу трубку, не попрощавшись. Выключаю зачем-то мобильник. Закидываю три таблетки панадола в стакан с ледяной водой и жду, пока они растворятся. Растворяются они медленно, потому что воду следует брать комнатной температуры.

Я не знаю, чем заняться. День солнечный, и с утра мне пришла смска от Тани с предложением съездить в область позагорать. Я ненавижу загорать. Ненавижу такие бессмысленные выезды. Моя голова мне кажется тыквой, внутренности которой вырезали, но оставили внутри.

Пишу, что занят. Работаю. Все, что угодно, лишь бы не видеть ни Тани, на Наташи сегодня. У меня ноет все – плечи, шея, колени, член и так далее. Я понимаю, что спать в машине было не самой лучшей идеей.

Мне нравится вкус панадола. Выпиваю его и обрушиваю свое голое бренное тело на диван. Жду.

Мне необходимо подышать воздухом, и я еду на Крестовский на метро. Засмотревшись на рекламу урологической клиники, едва не проезжаю остановку. Выйдя, путаю направление. Ловлю себя на невнимательности.

Стараюсь не смотреть на окружающих. Люди здесь вызывают у меня стойкую негативную реакцию. Не знаю точно – то ли меня раздражает их ярко выраженная радость по поводу совместной поездки на «крест», то ли тот факт, что у них вообще кто-то есть, чтобы с ним куда-то поехать. А я сам себе кажусь жутко одиноким. Эта мысль порождает внутри слезливое ничтожество, готовое упасть в истерику. Пялюсь на очаровательно утянутую сверхкороткой юбкой попку крашеной блондинки. Когда она становится в пол-оборота, чтобы что-то сказать своей уродливой черноволосой подружке, мой интерес иссякает, так как я обнаруживаю, что у блондинки практически нет сисек, хотя есть вырез, через который они должны были красоваться.

Маленький мальчик настойчиво, на весь эскалатор, - видимо для усиления эффекта – требует, чтобы родители пустили его на «ракету». Я подумываю – не помочь ли родителям, подсказав им, что три года назад у «ракеты» из трех тросов оборвались два, и охеревшие до полной бессознательности люди висели на одном шнурке метрах в сорока-пятидесяти над землей. Решаю не портить людям настроение. И себе заодно, заговаривая с ними.

Я иду вдоль парка, лениво оглядываясь на прохожих. Что-то внутри терзает меня и заставляет всматриваться в некоторых. Старательно игнорирую до ужаса однообразных подведенных под стандарты красоты девушек, каждая из которых считает себя уникальной, при этом и внешне и внутренне пользуясь крайне популярными нынче принципами. Не хочу об этом думать дальше. Двигаюсь к стадиону и к воде.

По дороге туда меня почему-то жутко, до откровенно болезненного смеха трогает случайная реплика молодого парня: «Моя собака будет ебать твою собаку». Наверное, они собираются скрещивать собак. Это круто.

Выхожу на пристань. Левее, на свалке камней и какого-то мусора сидят и читают две дамы почтенного возраста. На газоне растянулись загорающие. Я настолько обожаю этот загорающий на городской траве люд, что с удовольствием прошелся бы по грядке таких пляжников с огнеметом.

На пристани тоже людно, и меня это смущает. Мне тесно здесь, и я стараюсь уйти всем взглядом вперед, вдоль воды. Я успеваю поймать этот потрясающий простор, который расстилается передо мной, ощутить всю глубину этого пространства, на котором горизонт перестает быть собой и утопает в кажущейся бесконечной линии мерно колеблющейся воды. Но только я успеваю это сделать, как справа подъезжает страждущий такого же зрелища велосипедист и порти весь настрой.