Дед Матвей опустил кулак, глубоко затянулся, выпустил дым и, уже не горячась, продолжал:

– Где ж она, чужая телитория, я вас спрашиваю, сынки? Клялись бить супротивника на чужой телитории, а зараз германца на свою пропустили. Драпаете от него, что твои зайцы.

Боец, раненный в голову, обиженно сказал:

– Напрасно это вы расшумелись, дедушка. Вы знаете, сколько у фрицев танков?

– Танков, танков, – ворчливо ответил дед Матвей. И с укором: – Будешь танков пужаться, до Сибири драпать тебе!

Сказал и швырнул окурок в таз с водой. Не выдержав, подошел к деду Матвею раненный в грудь.

– Дедушка, мы не драпаем, а действуем по приказу. Не всякое отступление проигрыш в войне. Иное – чтобы силы собрать в один кулак. Соберем силы и двинем вперед. И тогда ничто нас не остановит. Никакие танки.

– Да и от нашего отряда фрицы не раз уже тикали, как тикает кобыла от фитиля, задымленного в деликатном месте, – вставил один из бойцов, раненный тоже в грудь.

Все засмеялись. Только дед Матвей стоял насупившись.

– Фитиль, фитиль, – сердито бурчал он. – Покудова он больно короткий, этот ваш фитиль: пшик – и нет его.

За взволнованным разговором не заметили, как вошла Зиночка, ахнула:

– Ну и накурили! Да разве же можно так? – набросилась она на деда Матвея. – Я же вас вместо себя оставила, дедушка, а вы…

Дед Матвей виновато опустил голову, потоптался и молча вышел. На улице рывком насадил заячью шапку с кожаным верхом и зашагал к озеру, где десятка два красноармейцев чистили автоматы.

– В первую мировую ентих штук не было, – уважительно сказал дед Матвей, подсаживаясь к загорелому сержанту, который, казалось ему, делал свое дело исправнее других. Помолчал для солидности, а потом попросил:

– Сынок, научи старика, как с ентой штукой ладить.

– Тебе на печи, дед, сидеть, а ты научи, научи, – ответил сержант, не думая обижать Матвея, но тот взъерошился:

– Прямо как есть дурак! Да я же таких, как ты, небось защищать ишшо должен буду.

– Тоже мне защитник объявился! – уже с насмешкой бросил сержант. – Тебе манную кашу есть, а не с автоматом ладить.

Дед Матвей совсем вышел из себя:

– Оно можно и на печи сидеть, да кашу манную есть, кабы не тикали от хрица такие сукины сыны, как ты!

Круто повернулся и засеменил к конторе.

– У старика не язык – бритва, – не сдержался сержант, – но ежели по-честному рассудить – правду режет. Тут и деваться некуда.

Хлынувший неожиданно дождь загнал бойцов в общежитие. Пришли туда и лейтенант Кирсанов с дедом Матвеем. Какой разговор был у них – тайна. Только когда они столкнулись с сержантом, обидевшим деда Матвея, старик указал на него пальцем:

– Вот он, касатик.

И лейтенант сказал:

– Сержант Маркелов, научите Матвея Егоровича обращению с оружием.

– Ахтоматом, ахтоматом, – уточнил дед Матвей.

– Слушаюсь! – откозырял сержант.

Деду Матвею такой ответ очень понравился. Он простил обиду, а поэтому смотрел на сержанта добродушно.

– Когда начинать думаешь, командир? – спросил дед.

– Была бы ваша охота, Матвей Егорович, а начать можно хоть сейчас, – улыбнулся Маркелов.

– Такой поворот нам по душе, – обрадовался дед Матвей. Достал кисет, протянул бойцам. – Закуривайте, сынки. Махорочка душистая, с донником.

Все дружно потянулись к кисету.

Надо пробиваться на восток, и отряд – а он пополнился жителями окрестных сел, несколькими военнопленными, убежавшими из концентрационного лагеря, – вновь тронулся в путь. По лесным дорогам опять затопали красноармейские кирзовые сапоги, опять заскрипели колеса телег с теми, кто не мог идти сам, со скудными боеприпасами. В лесную чащу, туда, где можно на время упрятаться, а затем продолжать борьбу с фашистскими захватчиками.

Впереди вновь шагал Млынский. Шагал и думал. О чем? На этот раз о жене и сыне. Как близко они – за день можно дошагать! – и как далеко! Вспомнились встречи и расставания, которых так много было за короткую совместную жизнь с женой, тоже учительницей. Вот встречают его, когда он вернулся из Москвы с орденом "Знак Почета". Жена в нарядном платье, с букетом цветов. А Володька вскарабкался ему на руки, зажал в кулачке орден и, не скрывая радости, повторял: "Это мой папка! Мой!.."

На том же вокзале жена и сын провожали его на фронт. У нее бледное лицо, заплаканные глаза. А сынишка, Володька, кричит: "Папка! Идем домой! С нами! Па-а-апка!.."

Паровозный гудок… Перестук колес…

Услышит ли он еще когда-нибудь этот родной, самый дорогой Володькин голос?..

Млынский встряхнул головой, протер слипавшиеся глаза. Вокруг могучие вековые деревья. Их густые кроны, казалось, напрочь закрыли доступ свету, но лунные лучи каким-то чудом пробивались сквозь толщу крон, рисовали причудливые тени.