– В такую погоду, – сказал майор, стряхивая с гимнастерки брызги, – немцы за нами гоняться не станут. Они и на войне думают о комфорте. Ну, что же – как минимум, до утра время наше. Будем готовиться к встрече. Кстати, я поручил вам уточнить, сколько у нас боеприпасов?

– И говорить совестно: артиллерийских снарядов всего-навсего по десять на ствол.

– Не повоюешь!

Опять склонился над картой.

– Один выход, капитан, – направить их на ложный след.

– Идея, конечно, хорошая, но отряд – не иголка, Иван Петрович.

– Ложные позиции, отвлекающий маневр… Давайте думать в этом направлении. И уходить в чащобу. Пока не установим связи со штабом армии и не добудем оружия и боеприпасов, о прорыве думать не приходится.

– Значит, партизанская война? – спросил Серегин. – Если местное население поддержит, что-то может и получиться.

– Определенно поддержит.

День угасал. Стремительно, как это бывает в лесу, надвинулась темнота. Млынский зажег керосиновую лампу, посмотрел на часы.

– Через пятнадцать минут соберите командиров. Посоветуемся.

Командиры прибыли точно в назначенное время. Вид их порадовал Млынского: подтянутые, посвежевшие. Только Петренко пришел небритым, ворот гимнастерки растегнут, виден грязный подворотничок, пистолет повис на покосившемся ремне. Как бы демонстративно, прошелся вразвалку на виду у Млынского. Раз, второй. Только тогда опустился на скамейку.

Всем бросилась в глаза нарочитость поступка, поэтому майор, естественно, не мог оставить его без внимания.

– Товарищ старший лейтенант, после совещания приведите себя в порядок, и чтобы никогда больше я не видел вас этакой мокрой курицей.

Командиры дружно рассмеялись.

Петренко наклонился к сидевшему рядом Вакуленчуку.

– Что бритого, что небритого, пуля все равно найдет, – прошипел он.

Мичман толкнул его локтем в бок.

– Помолчал бы!..

Серегин развесил на стене карту с нанесенной оперативной обстановкой. Млынский подошел к карте, окинул ее взглядом и медленно, спокойно сказал:

– Приятного в моих словах будет мало. Я так понимаю: лучше горькую правду выложить, нежели красивую ложь. Наша партия всегда учила нас этому. Мы находимся в окружении врага. Фронт откатился далеко на восток. – Майор провел карандашом по жирной красной линии, обозначавшей линию фронта. – Теперь до него сто, если не больше, километров. По данным нашей разведки, немцы готовят карательную операцию, рассчитанную на уничтожение нашего отряда. Связи с действующей армией мы пока не имеем. Я говорю "пока" потому, что мы не теряем надежды установить ее. Несколько дней назад с таким заданием мы направили надежных разведчиков, но они еще не возвратились, не дали знать о себе. Судя по обстановке, боя нам не избежать, а боеприпасов у нас маловато, продовольствия тоже, а вот раненых – многовато.

– Значит, крышка нам? – сорвалось у Петренко.

– Не распускайте нюни, мальчишка! – резко одернул его мичман Вакуленчук и только тогда сообразил, что нарушил субординацию: старшему по званию замечание сделал, да еще в такой грубой форме.

Майор сделал вид, что не слышал слов мичмана.

Петренко смолчал.

На него недоуменно и осуждающе оглядывались.

Млынский, заметив эти взгляды, радостно подумал: "Этому паршивцу раскол не внести, панике никто не поддастся!" Сейчас майор боялся другого: как бы кто не пустил пулю в лоб Петренко. Вчера, как ему передали, боец Степанов говорил бойцам о Петренко: "Прикончить бы гадину, чтобы воздух не поганила!"

"Да, надо серьезно заняться Петренко, – размышлял Млынский, – разобраться, почему он так панически настроен – из трусости или по какой другой причине, а то и до беды недолго: и отряд может подвести, и сам глупо погибнуть…"

Млынский продолжал:

– Как видите, положение наше серьезное, но не безнадежное. Мы окружены немцами, а немцы оказались в окружении советского народа. И советские люди непременно помогут нам, поделятся продовольствием, пополнят наши ряды, когда это потребуется, выходят наших раненых. А оружие мы отберем у гитлеровцев.

– Правильно!

– Все мы присягали в верности нашей родине, народу. В этот грозный час останемся верными присяге, товарищи!

– Только так!..

– А еще как же?..

Млынский заметил, что промолчал один Петренко, и подумал: "Такой на что угодно может пойти. Но ведь не удалишь его с совещания – формального основания нет…"

Подошел вплотную к командирам. Ровным, уверенным голосом продолжал:

– Возможно, завтра немцы начнут операцию по очистке от красноармейцев и партизан окрестных лесов. Мы должны быть в любую минуту готовы дать отпор. Мне представляется что сейчас все же разумнее избегать стычек с противником. Нужно накапливать силы. Пригодятся для прорыва к своим, а не удастся прорваться – понадобятся для борьбы в тылу врага…

Млынский говорил, а сам невольно наблюдал за Петренко. В отличие от других командиров Петренко слушал безучастно, будто думая о чем-то своем.

Работа в органах государственной безопасности научила Млынского разбираться в людях, определять цену человека не только по его делам, но и по его, казалось бы, случайным словам, по поведению, отношению к товарищам, по многим-многим деталям, которые просто не улавливаются ненаметанным глазом. Как важно контрразведчику знать, на кого можно положиться, на кого нельзя. Вот с таким, как Петренко, он, Млынский, никогда бы не пошел в разведку и другому не посоветовал бы.