Люська пожала плечами. Взяла со стола сигареты. Спросила:

— Закуришь?

Я отрицательно покачала головой.

— Ничего, — усмехнулась Люська, — поживешь без Бурова годок-другой и курить научишься.

— При Бурове было больше возможностей. Он дымил, как паровоз.

— С тоски, мать, курят. С тоски, — сказала Люська.

— А зачем тосковать? Жизнь-то одна. Я тосковать не собираюсь.

— Про это легко говорить, — скептически заметила Люська. — Я тоже так думала. Разведусь раз, разведусь два... На мой век ребят хватит. А они, ребята, паразиты, с нашей сестрой только переспать норовят. Дескать, одним больше, одним меньше — какая вам разница. А под венец... Под венец им девушку подавай. И, по возможности, невинную... Да ты раздевайся... У меня гость.

Она отворила дверь в соседнюю комнату. Посмотрела лукаво:

— Знаешь, кто к нам приехал?

Я, конечно, не знала. Люська крикнула:

— Платон Пантелеевич, хватит дрыхнуть!

Старик вышел в шлепках на босу ногу, в полинявшем гимнастическом костюме из дешевого трикотажа. Посмотрел, подняв подбородок, откинувшись назад: скорее всего, страдал дальнозоркостью. Удовлетворенно гмыкнул:

— Эко выросла Наташка! Эко выросла.

Привычным шаркающим шагом подошел ко мне, протянул ладонь, темную и потрескавшуюся, как сухая глина.

— Статью тебя природа не обидела. Нет, не обидела.

— Рада вас видеть.

— Уж и рада, — не поверил Платон Пантелеевич. — Была бы рада, давно в гости приехала. Цветов на подворье тьма, и Черное море не высохло.

— Оно большое. Где ему высохнуть.

— И то верно... Ну, как живешь, милая? С нашей Люськой-дурехой по-прежнему дружишь?

— А куда денешься? Поссоримся, помиримся...

— Православно. Православно... Без ссор скучища в жизни была бы.

— Вот мы и веселимся, — сказала Люська.

— Молодцы! — Платон Пантелеевич потер ладонью подбородок. — Только пословицу не забывайте: делу — время, потехе — час...

— Это уж как придется, — пояснила Люська.

— У тебя все, «как придется», племянница.

Улыбка на лице Платона Пантелеевича плохо скрывала досаду: так непрочно ночная мгла укрывает силуэты домов. Опасливо, с явной осторожностью он опустился в хрупкое Люськино кресло, с удовольствием вытянул ноги, будто они затекли, сказал:

— Про мужиков одно дельное высказывание есть: в двадцать лет ума нет — и не будет. В тридцать лет жены нет — и не будет. В сорок лет денег нет — и не будет. — Он посмотрел на нас довольно, улыбнулся с хитринкой: — Я думаю, и про женский пол подобное высказывание имеется. Случайно не слышали?

— Не приходилось, — зевнув, сказала Люська.

— А Наташа чего молчит?

— В двадцать лет счастья нет — и не будет.

— Православно, — согласился Платон Пантелеевич. — А дальше?

— Не знаю, что дальше. Какая разница, что дальше? Каждой женщине нужно немного счастья. И тогда дальше — все будет хорошо.

— Лучше не скажешь, — согласилась Люська.

— Может, и не скажешь, — неторопливо произнес Платон Пантелеевич. Гмыкнул или кашлянул, понять трудно. — Только не забывайте, девочки, счастье не дождь, само с неба не сыплется.

— Про это мы давно знаем, — ответила Люська. — Эта мудрость, как таблица умножения, — нехитрая.

— Мудрое — все нехитрое, — пояснил Платон Пантелеевич. — Хитрость болячкой нутренной поглубже прячется.

Я сказала:

— Хорошо ли, плохо, но Люська хитрить не умеет.

— А ты? — быстро спросила Закурдаева.

— Немного могу.

— Я тоже могу, — обиделась Люська.

— То-то оно и видно...

Лучик любопытства бегал между прищуренных глаз Платона Пантелеевича, добродушие и спокойствие лежали на загорелом морщинистом лице так ясно, так ощутимо, что, казалось, их можно было потрогать руками.

— Думаешь, я не смогла бы перехитрить Широкого? — распалялась Закурдаева. — А мне по морде ему дать захотелось. По морде! Я это и сделала.

— Но ведь и сдачи дать могут, — пыталась я вразумить Люську.

— Боялась я сдачи! Страсть как боялась! Да я рабочая, я же не начальник. За свое место не трясусь. Я завтра подам на увольнение. Сколько в Москве обувных фабрик! Меня на любую с руками и ногами возьмут. А если я в отделе кадров еще газеты покажу, где про мой показатели, про мою бригаду писали, то ко мне делегации от фабрик домой приходить будут, обивать пороги, чтобы я к ним работать пошла. Твой же Широкий, которого ты с пеной у рта защищаешь, дерьмо. Может, как специалист — туда-сюда, средненький. А как человек — дерьмо!