Я стою у окна. Простоволосая, в ночной рубашке. И мне не хочется даже шевельнуть рукой, чтобы нажать кнопку транзистора. А нажать нужно: будут сообщать прогноз погоды. Плюс на улице? Минус? Скорее всего, минус, раз иней цепко держится за землю.

Может, сесть в кресло и поспать немного сидя, положив ноги на журнальный столик.

Скука...

Кажется, телефонный звонок. Не дверной, а телефонный. Бегу в прихожую. Хорошо, кто-то вспомнил обо мне.

В трубке слышу голос Луцкого:

— Доброе утро, Наталья Алексеевна. Разбудил вас?

— Нет. Я давно на ногах.

— Что так?

— Занимаюсь уборкой, стиркой, глажкой.

— А за окном такое солнце!

— Некогда мне смотреть в окно, Борис Борисович. Некогда.

— Все-таки посмотрите.

— Хорошо. Посмотрю. А что дальше?

Моя прямолинейность, похоже, смутила его. Возникла пауза. Он растерялся или задумался.

— В такую погоду волшебно плыть по реке, — голос вкрадчивый, нестеснительный.

— Ха-ха... Я не Аленушка из сказки.

— Я тоже не Иван-царевич...

— Жаль.

— Все-таки жаль?

— Я уже сказала...

— Наталья Алексеевна.

— Слушаю, Борис Борисович.

— Поплывем на теплоходе до Калинина?

— Холодно.

— Это смешно.

— Почему же? На асфальте лежит иней.

— Я захвачу для вас дубленку. У нас будет люксовская каюта. И ресторан открыт с девяти до двадцати трех.

— Вы Змей-Горыныч...

— Так только кажется.

— И когда мы вернемся?

— В воскресенье вечером. В девять или десять часов.

...Я вспомнила тот вечер в Туапсе, когда Буров пригласил меня в гостиницу. Все получилось очень естественно. И просто. Мы вышли из ресторана в раннюю, еще не загустевшую темноту, высвеченную не фонарями, а взъерошенным, неспокойным небом. Ветер торопливо гнал тучи, двигал деревья. Капли падали с листьев, а может, не только с листьев, но и с неба. Однако разобраться в этом было выше моих сил. Да и не было особой нужды разбираться, потому что капли оставались каплями, откуда бы они ни падали.

Вздохнув, я поежилась и сказала:

— Мы поспешили выйти. А теперь мне не остается ничего другого, как возвратиться в сарай.

— Пойдем в гостиницу, — предложил Буров.

— Она лучше сарая?

— Во всяком случае, там тепло и сухо.

Он взял меня под руку. Сказал:

— В этом городе высокая влажность.

— Потому что дожди.

— Верно. Дожди всему виной...

Мы шли по длинному тротуару, на котором мокли желтые квадраты окон, обреченно темнели лотки, покинутые продавцами, как корабли матросами. Обгонявшие нас машины раскрашивали ночь стоп-сигналами. И люди в блестящих от влаги плащах были раскрашены в причудливые оттенки. И было ощущение, что я попала в новый, совершенно незнакомый мне мир.

Гостиница устроилась за деревьями возле вокзала. Когда приходил поезд и дикторша объявляла об этом по радио, в номере все было слышно.

Тогда прибыл скорый «Москва — Цхалтубо».

Я спросила:

— Что такое Цхалтубо?

— Маленькое курортное местечко в Грузии.

— Оно знаменито вином?

— Нет, лечебными ваннами. Когда мы состаримся, поедем туда за молодостью.

— Ты думаешь, мы когда-нибудь состаримся?

— Nil admirari, — произнес Буров. И пояснил: — Ничему не следует удивляться...

— Рискнем, — сказала я в трубку. — Никогда не была в Калинине. Давным-давно этот город, кажется, назывался Тверью.

— Не имею понятия, — сказал Луцкий. — Но город с названием Тверь существовал... Была даже такая песня: «По Тверской-Ямской...»

— Слышала...

Луцкий закашлялся сухо, резко и, наверное, прикрыл трубку ладонью. Потом сказал: — Я заеду за вами на машине. Скажем, в одиннадцать часов...

— Нет. Давайте где-нибудь встретимся. Так мне удобнее...

— Тогда, может, на Речном вокзале? Я жду вас в двенадцать часов возле касс.

— Хорошо.

— До встречи, Наталья Алексеевна.

Наспех одевшись, пошла в парикмахерскую. Улица пахла вялым листом и первым морозцем. На мусорных ящиках сидели голуби. С севера, со стороны окружной дороги, двигалась туча, низкая, очень темная. Жадно слизывала солнце, ступая по плоским крышам, как по кочкам.

Сразу стало неуютно, зябко. На душе появилось беспокойство, похожее на страх. Захотелось в постель или в теплую ванну. И, конечно, никуда не ехать, никуда...