— Если ты принес.

— Я ничего не принес.

— Тогда вот только плитка шоколада. Угостил Леша.

— Сойдет, — сказал Буров, срывая обертку. — Калории... Как успехи?

— Всегда со мной. Два экзамена скинула. На четверки.

— Норма... А я, между прочим, по делу.

— Думала, по сплетням.

— Нет. По делу. Завтра тебя будут принимать на парткоме.

— Опять экзамен.

— Какой экзамен! Там все свои.

— Когда чужие — лучше. Завтра купи мне, пожалуйста, все утренние газеты.

— Газеты нужно читать каждый день.

— Буров, почему ты всегда и все говоришь правильно?

— Потому что я не играю в баскетбол.

— Зря. У тебя были бы крепче руки.

Анна Васильевна Луговая вручала мне партийный билет. Я вошла в кабинет, где на окне стояли горшки с гортензиями. Конечно, в кабинете висели и портреты и стояли шкафы с книгами, но я запомнила гортензии, видимо, потому, что меньше всего ожидала их здесь увидеть.

Цветы тянулись к солнцу: розовые, ярко-красные, бордовые и даже белые. Солнце просвечивало их, каково могло просвечивать воду или зеленый лес.

Из-за стола, широкого, словно тахта, поднялась женщина, каким-то решительным, мужским шагом подошла ко мне, протянула руку, басовито сказала:

— Здравствуйте, Наталья Алексеевна.

Она сжала мою ладонь энергично, будто проверяя ее на крепость. Мне вдруг стало смешно. Но я, конечно, не расхохоталась, однако созорничала и, как солдаты на параде, бодро и ритмично произнесла:

— Здравствуйте, товарищ Луговая!

Она искоса посмотрела на меня, чуть сдвинула свои широкие брови, черные-черные, ничего не ответила, так же решительно вернулась к столу, села на стул. Кивком указала мне на кресло.

Я вообще не могу угадывать возраст человека, но было ясно, что по возрасту Луговая могла быть моей матерью.

Чинно и аккуратно я опустилась в кресло, старательно натянув юбку. Но, увы, она не закрывала колени. Такая уж тогда была мода. Паркет блестел зеркалом. И я видела на нем свои ноги, длинные, белые. Чувствовала на себе испытующий взгляд Луговой. И мне было неловко, словно я сидела перед ней голая.

— Вы замужем? — спросила Луговая.

— Четвертый год.

— Не любите мужа? — уверенности в ее голосе было больше, чем вопроса.

Растерянность не овладела мной. Нет, я конечно бы растерялась, если бы не злость.

Я откинулась на спинку кресла, перекинула ногу на ногу, юбка укоротилась еще больше, но мне теперь было все равно.

— Это не праздный вопрос, — сказала Луговая, она угадала мое состояние, старалась говорить мягко, тихо. — Вы до сих пор носите свою девичью фамилию — Миронова. Партийные документы выписаны на эту фамилию.

— Я поняла вас, — спокойствие было уже рядом. Его, можно было потрогать рукой. Мне хотелось говорить тихо и мягко, как Луговая. — Это фамилия моего отца. Он никогда не видел меня. Я никогда не видела его. Мой отец погиб в последние дни войны. Я хочу носить его фамилию всегда. И хочу передать ее своим детям.

В глазах Луговой — они очень выразительные — появилось сочувствие и понимание.

— Вы что-нибудь знаете о своем отце?

— Очень немного. Не сохранилось даже фотографии. Мама говорила — он был веселый человек. Мой муж через архив Министерства обороны выясняет, где и как погиб отец. Есть сведения, что он был армейским разведчиком, полным кавалером ордена Славы.

— Всех трех степеней?

— Да.

— Это все равно что Герой Советского Союза.

— Не знаю.

— Я знаю, — уверенно произнесла Луговая. И спросила: — Откуда он родом?

— Из города Азова.

— Вот как? — удивленно покачала головой Луговая. — Работала в Азове после войны. В горкоме комсомола. Сама-то я ростовская...

Я молчала.

— Мама тоже из Азова?

— Нет. Они познакомились в Москве. Мама никогда не была в Азове.

— Надо съездить на родину отца.

— Хотелось бы. Давно уговариваю мужа...

— Кстати, кто ваш муж? Напомните.

— Буров. У нас на фабрике — редактор многотиражки.

— Знаю, знаю... — быстро, словно размышляя вслух, проговорила Луговая. — Такой... с толстыми очками... Плохо работает, плохо... Многотиражка одна из самых серых в районе.

— Ему трудно, — пояснила я. — Все делает один. И за директора пишет, и за мастера пишет. И даже за покаявшегося алкоголика и прогульщика тоже пишет он.