— Ты студентка института.

— Вечернего. Нас не учат разной мути. Нас учат тому, что пригодится в работе.

— Интеллигентный человек должен знать значение слова «эпикуреец», — убежденно и грустно сказал Буров.

...Я оглядела кабинет. В новеньком, книжном шкафу не было ни книг, ни словарей. Лежали лишь тонкие бело-зеленые брошюрки о профсоюзной работе да стопка журналов «Молодой коммунист».

Подумалось: нужно собрать библиотечку, пусть небольшую, но обязательно справочную. Попрошу Бурова — это его стихия.

Из кармана халата вынула ключ. Ничего себе бороздки. Таким ключом запирать сейф с миллионами. А в моем что? Папки с протоколами, профсоюзные карточки, билеты... Даже листка бумаги нет...

Впрочем, бумага в столе нашлась, но карандаши все были поломаны, шариковая ручка не писала! Я повернулась, посмотрела в окно, которое белело слева... Была середина дня. Облака клубились в небе, таком ясном, что это было заметно даже сквозь запыленные, с осени немытые двойные рамы. Захотелось выйти и пойти по улицам — просто так...

— Какого черта ты сидишь здесь?! — ворвалась Люська Закурдаева. — У меня ремни уезжают...

Она хлопнула дверью с ожесточением, книжный шкаф жалобно задребезжал толстыми голубоватыми стеклами.

— Да, — вскочила я, расстроенная, позабывшая, что не вернулась после обеденного перерыва к конвейеру с повеления Широкого. — Бегу!

И я бы побежала. Не пустил телефонный звонок. Сняла трубку.

— Ну, что там? — нетерпеливо спросила Люська, закуривая.

— Совещание переносится с трех на половину третьего, — с чувством нелепой, будто личной вины пояснила я.

— О! — скривила физиономию Люська. — Я и забыла: ты теперь начальство.

Люська тоже была начальством.

Ее восхождение случилось буквально на моих глазах. И об этом стоит рассказать подробнее.

Широкий вызвал меня, но, когда я пришла, он брился. Он всегда брился на работе. Почему-то полагал, что начальник цеха в шестьсот с лишним человек должен непременно бриться на работе, что это демократично и современно. Орудуя электробритвой «Харьков», Широкий очень часто одновременно говорил по телефону, выслушивал доклады начальника смены, мастеров, делал внушения рабочим... Потом он щедро и с удовольствием растирал лицо одеколоном. И выходил в цех, высокий, светловолосый, розовощекий.

Работницы тогда посмеивались.

— Румяный идет.

Увидев меня, Георгий Зосимович кивнул на стул, потому что не мог сейчас со мной заниматься: кто-то звонил ему. А Широкий не мог делать три дела сразу.

Я безропотно села. Приготовилась ждать. Но тут в кабинет шумно и неуклюже вошел Иван Сидорович Доронин.

— Зосима... Тьфу! Георгий Зосимович...

Это «тьфу», в сердцах выскочившее у Доронина, кажется, задело Широкого. Он положил трубку, холодно и строго перебил начальника смены:

— Плохо выглядишь, Доронин. Слышу у тебя одышку.

— Есть маленько. При возрасте...

— Курить бросать надо. И бегать трусцой.

— Как? Как? — не понял или не расслышал Доронин.

— Трусцой надо бегать по утрам.

— Что я, заяц? — Доронин, казалось, был доволен своей находчивостью.

— Не заяц, а старый человек с больным, усталым сердцем, — Широкий вещал, как последняя инстанция.

Доронин насупился:

— Мово сердца на мой век хватит. А лишку мне без надобности.

Щека у Широкого нервно дернулась, словно ее обожгло.

— Все это разговоры. Однако умирать никому не хочется... У тебя дело?

— Сказывали, зовете меня, — с легким недоумением ответил Иван Сидорович.

— Да... — вспомнил Широкий. Выключил бритву. Провел ладонью по щекам, подбородку. Похоже, что остался довольным. Сказал:

— По старой памяти и, как нынешний член фабкома, помочь ты должен Мироновой. На заготовительном потоке бригадира избрать надо.

— Кого предлагаешь?

— В бригадиры? — вопросительно ответил Доронин.

— Не в королевы, же английские! — засмеялся Широкий, посмотрел на меня, словно просил оценить остроумие. Все-таки начальство шутит не каждый день.

Я улыбнулась совсем другому: подумала, вот если бы их поменять местами. Но Георгий Зосимович принял мою улыбку за поддержку. Сказал:

— Ну...

— Предложат, — неопределенно ответил Доронин и пожал плечами.