Здесь были первые аплодисменты. Я не поняла, что случилось. Думала, что рушится крыша.

Посмотрела на президиум. За столом не хлопал никто. Директор объединения что-то говорил Луговой прямо на ухо. Луговая покачивала головой, видимо не соглашаясь, нетерпеливо постукивала ладонью по столу. Заведующий АХО Ступкин нервно вертел пальцами карандаш. Потом он потянулся к графину, налил в стакан воды. И жадно выпил.

Иван Сидорович Доронин моргал белесыми ресницами, и лицо у него было цвета помытой морковки, то ли от волнения, то ли от духоты.

Внизу в первом ряду увидела Широкого. Он, конечно, не скрывал недовольства, что в президиум от пятого цеха избрали Доронина, а не его. Сидел насупившись, скрестив руки на животе.

— Это очень хорошо, что из пятнадцати тысяч пар обуви, которая ежедневно продается в магазине Мособувьторга, двадцать пять процентов составляет обувь, выпущенная объединением «Альбатрос». Это очень хорошо, что на каждого москвича приходится теперь по шесть-семь пар обуви в год. Но не надо забывать, что в Москве продается обувь тридцати двух стран мира...

Все.

Волнения больше не было. И скованности тоже. Словно не выдержали они духоты этого зала. Испарились каплями влаги. Зависли где-то под крашенным белой краской потолком... Уверенность, спокойствие взяли меня за плечи. И я рядом слышала их хорошее дыхание. И мне было хорошо. Сердце стучало сладко, как на экзамене. И все очень походило на экзамен. Там я тоже волновалась. Жутко-жутко... Волновалась до того самого момента, когда выходила к столу преподавателя. Но стоило прочитать первый вопрос, как что-то переключалось во мне. Я забывала про всякое волнение. Процесс ответа доставлял мне удовольствие. И это чувствовал преподаватель. И все оборачивалось самым лучшим образом...

С трибуны уходила гордо. Шла по дорожке довольная, как спортсменка, выигравшая кубок. Дорожка все-таки была очень мягкая, видимо на поролоне, оттого и возникало ощущение мягкости, приятное и веселое.

— Сдаюсь, — сказал Буров, когда я села.

— Смеешься.

— Честно, нет. Ты превзошла мои ожидания... Вершина — комбинат. У меня было такое впечатление, что народ сейчас подымется и побежит громить его.

— Далеко бежать.

— В этом и счастье кожкомбината.

Объявив перерыв, директор Луцкий сказал в микрофон:

— Наталья Алексеевна Миронова, вас просят подойти к столу Президиума.

Буров помрачнел.

— Началось? — спросила я.

— Не думаю, — сказал он после небольшой паузы. — За критику так откровенно прижимать не станут. Иди.

В этот момент я, конечно, любила его.

Луговая неторопливо, с каким-то очень довольным выражением лица протянула руку:

— Вы прекрасно выступили, Наталья Алексеевна.

Директор Луцкий тоже пожал мне руку. Лицо у него было тоскливое и напряженное, словно он боролся с изжогой.

— Когда защита диплома? — спросила Луговая.

— Осенью.

— Еще нескоро.

— Как считать.

— Придем на защиту, Борис Борисович? — она весело, но совсем не просто посмотрела на Луцкого.

— Если представится возможность, — уклонился от ответа директор. Он был элегантен и, как всегда, суховат.

— Озабоченный вы человек, Борис Борисович. — Луговую не покидало хорошее настроение.

— Совершенно верно, — поспешно согласился Луцкий.

— Заберу я у вас Миронову. Нам в райкоме такая молодежь нужна.

— Кто же вам ее отдаст? — возразил директор, скорее всего, из вежливости. Ведь разговор шел в моем присутствии.

— Неужели мы кого-нибудь будем спрашивать? — засмеялась Луговая. — Правда, Наташа?

Я кивнула, принимая слова Анны Васильевны за шутку.

Между тем к Луцкому подошел главный инженер, а Луговая взяла меня под руку, и мы пошли за сцену, где было прохладнее и можно было спокойно поговорить.

Дуб из картона стоял возле дивана, опиравшегося на тонкие изогнутые ножки. Рядом темнели две огромные гири с полукруглыми ручками, такими толстыми, что они наверняка не вместились бы в моей ладони.

Луговая предложила присесть на диван. Когда я села, ногой коснулась одной из гирь. Гиря покатилась. Она была бутафорской. Пыль поднялась, небольшая, но хорошо видимая, потому что занавес впереди был немного приподнят и свет проникал из-под него желтой широкой полосой.

— Обязанности председателя цехкома не тяготят? — спросила Луговая, глядя мне в глаза так пристально, словно интересовалась какой-то моей личной тайной.