Я улыбнулась:

— Наоборот. В отпуске ходила как ненормальная. Все думала, почему?

— Почему же?

— Чего-то не хватало. Забот, наверное.

Луговая кивнула понимающе, очень молодо кивнула, как девчонка. Сказала тихо:

— Знакомое состояние.

И мы вздохнули вместе. И засмеялись от такого совпадения. Конечно, не на всю сцену, но и не про себя. Поддавшись настроению (я понимаю только так), Луговая пнула ногой вторую гирю, и она покатилась дальше, чем моя, до самого занавеса. Хороши же мы были, если б кто мог видеть нас в тот момент.

Стало легко. И просто. Будто я сидела рядом не с женщиной, занимающей важный пост в райкоме партии, а с подругой-ровесницей. Так легко и просто я чувствовала себя еще лишь с матерью. Но это было давно. Это уже забывалось, как забывалось детство — навсегда, навеки. Видениями, похожими на сон, память вдруг порой выхватывает что-то из детства: я стою возле школы, жду маму, а мама запаздывает, а я жду, потому что только первую неделю хожу в первый класс и мама строго-настрого запретила мне переходить улицы; моросит дождь, тучи сизые, словно голуби; мне печально, мне одиноко... Что было потом? Что было до этого? Не помню. Как совсем не помню степь. Впрочем, иной раз увижу по телевизору табун лошадей, и радостно защемит в груди. Может, дремлет что-то в памяти. Может, детство все-таки не покидает нас...

— Завтра, в шестнадцать часов приедешь в райком. Мы принимаем рабочую делегацию из Польши. Будь готова к тому, что, возможно, придется выступить.

— Это очень нужно?

— Да. У нас будет круг неширокий. Мы гостей еще потом по предприятиям повезем, А им представим рабочих разных поколений. Молодежь, средний возраст, старший...

— О чем говорить-то?

— О своей жизни, о работе. Кстати, как она, жизнь?

— Мама всегда отвечала: в заботе и хлопотах. Если же говорить словами мужа — выколачиваю квартиру.

— То есть?

— Барак ломают. А меня, значит, в подселенки.

— Молодую женщину в подселенки — это дурь. В подселенки надо таких, как я.

— В райжилотделе и слушать не желают. Говорят, не нравится — пишите жалобу.

— До эвакуации твои родители имели площадь в Москве? — спросила Анна Васильевна строго.

— Мама об этом говорила много раз. Комнату. Что-то около двадцати метров.

— Адрес знаешь?

— Да. На Делегатской улице...

— И когда вы переехали из эвакуации, райисполком не вернул жилплощадь семье погибшего героя, кавалера трех орденов Славы!

— Мама, кажется, обращалась в жилуправление.

— Все ясно.

Достав из сумочки блокнот, Луговая написала свой телефон, вырвала листочек, передала мне. Сказала:

— Сегодня среда. В райжилотдел пойдешь с утра в пятницу. Сразу же позвонишь мне. Расскажешь, как они тебя встретили.

— Ты хорошая.

— Правда?

— Правда, — тихо отвечает Буров и поворачивается на подушке. — Я люблю тебя.

— Правда?

— Правда.

— Как приятно все это слышать.

Польша — название от славянского племени полян, населявшего в раннем средневековье территорию Познанского воеводства.

Государственный герб страны — белый орел с повернутой вправо головой, с золотыми когтями и клювом на фоне красного щита.

Национальный гимн — Мазурка Домбровского, боевая песня польских легионов, сражавшихся в 1797 году в Италии.

Занимая по площади шестьдесят первое, а по численности населения девятнадцатое место в мире, Польша стоит, однако, десятой-одиннадцатой в ряду мировых промышленных производителей.

Эти и другие интересные сведения услышала из уст седого и очень красивого мужчины, а точнее, из уст переводчицы, когда мы встретились в райкоме с польской делегацией. Представлял товарищей седой мужчина, называя предприятия, на которых они работали.

— Легницкий медеплавильный завод...

— Стекольный завод в Сандомеже...

— Целлюлозно-бумажный комбинат в Свеце на Висле...

— Познаньский металлообрабатывающий завод имени Цегельского...

В конференц-зале стояли столики, за которыми могло сидеть четверо. Фрукты, сигареты, минеральная вода... и микрофон. Аккуратный голубой микрофон за каждым столиком. Выступающий брал его в руки, говорил сидя. Некоторые даже курили, выступая.

Луговая в роли хозяйки смотрелась превосходно. Седой красивый поляк и наша Анна Васильевна — вот это была бы пара. Может, и они понимали это. И были такими непринужденными, такими хорошими.