Я исследовал размер и проверил способность его подниматься. Он казался более возбужденным, чем первый, более упругим и напряженным. Он также был покрыт шелковистой субстанцией, объединяющей таким же непостижимым образом удивительную неразрушимость и видимость хрупкой нежности. Он казался теплее. Это было все.

Улыбка Лауры выражала потворство своим желаниям, которые сохраняются для чего-нибудь действительно исключительного. Как она объяснила:

— Они находятся как раз на нужном расстоянии друг от друга.

— Нужном для чего?

— Сейчас поймешь.

В мгновение ока она сняла брюки.

— Не собираешься же ты заниматься любовью с этим деревом? — встревожено спросил Николас.

—Да.

Она не сняла рубашку, скрывавшую ее ягодицы, а вскарабкалась на корень и широко расставила ноги как раз над нижним фаллосом. Она захватила его руками и начала ласкать его со всем искусством, нежностью и знанием мужчин. И все же, зачем эти предварительные ласки? Он не станет еще тверже. Или она, наоборот, хочет сделать его мягче? Или успокоить, утешить? Нет. Я понял, что она хочет довольно простой вещи дать ему наслаждение.

Она настолько продлила эти ласки, что я подумал, что она остановится на этом. Но она провозгласила:

— Он уже готов. Он хочет меня пронзить.

Николас пожал плечами. То, что последовало за этим, должно было доставить ему еще меньше удовольствия.

— Я не буду принимать пилюль,— сообщила нам Лаура.— Я решила иметь ребенка.

Я пытался все перевести в шутку, чтобы подразнить

Николаса:

— Ты думаешь, что сумеешь сделать это с первого раза?

— Мы часто занимались вместе любовью,— объяснила она мне.

— Разве ты не забыла, что вы должны завтра расстаться? — саркастически заметил я.

— О, это не имеет значения! Я вернусь назад. Или он отыщет меня снова.

Казалось, она без особых сложностей вставила округлую головку корня в свое влагалище: я уже не мог больше видеть верхний конец лжефаллоса. Она сделала несколько гибких движений в ту и другую стороны, чтобы он полностью вошел в нее и страстно сказала:

— Вот так, хорошо! Он теперь глубоко! Он действительно длинный!

— Тебе он нравится? — спросил я и к моему изумлению она ответила:

— Ко мне это не имеет никакого отношения: все, что я хочу,— это думать о нем, сделать себя действительно удобной для него, Я хочу быть для него самой лучшей из всех, кого он когда-либо трахал, а у него было много женщин, клянусь тебе, Я чувствую это: трахает он меня великолепно.

Я был изумлен, увидев, как она превосходно контролирует себя, так как знал, что первый оргазм у нее обычно наступает сразу же, как только коснешься пальцем ее промежности.

Она сдерживала себя не очень долго. Я вскоре заметил несколько почти незаметных содроганий, миниатюрных оргазмов, которым (она ведь хотела быть не эгоистичной) она не позволила распространиться и от которых очень быстро избавилась до того, как они ее одолеют.

Эта жертва, которую я находил совершенно напрасной и даже иррациональной (так как не совсем понимал, как ее оргазм может лишить ее любовника), не могла продолжаться вечно. Когда она погрузила лжефаллос в свое влагалище раз десять — двенадцать, волна наслаждения, еще большая, чем вначале, сотрясла ее. Она кусала губы, изо всей силы пытаясь бороться с соблазном, чувствуя, что ее матка вот-вот порвется, и она застонала жалобно и горестно:

— Галтьер!

Я удержался от страстного желания взять ее в руки. Она выглядела шаловливой и проказливой и сказала мне доверчиво:

— Он действительно может великолепно трахаться.

— В таком случае пусть он удовлетворит тебя до конца. Он также сдерживает себя, ждет тебя, хочет достичь оргазма одновременно с тобой.

— Я хочу, чтобы ему и мне было хорошо.

— Ты можешь быть в этом уверена! Вы оба одной и той же породы, он и ты: заставь себя кончить.

— Все время достигать оргазма,— уточнила она, останавливаясь.— Я с самого начала поняла, что мы рождены друг для друга.

Оргазм у нее был короткий. Сокращение ее ягодиц, сжатие матки, спазмы, пробежавшие по ее телу, были так отчетливо видны, что, казалось, легко различить каждую фазу ее ощущений и разделить с ней наслаждение. Когда она истощилась — на это потребовалось некоторое время,— она сказала:

— Ему понравилось, ему это понравилось. Очень.

Я не уверен, шутил ли я на самом деле, когда спросил:

— Он излился в тебя?

Она кивнула, так серьезно и убедительно, что я невольно поверил ей.

Она выглядела далеко не веселой, уже не по-детски шаловливой. И, конечно же, непредсказуемой. Ее озорная и лукавая чувственность постепенно перешла в выражение, которое никто, даже я, не видел на ее лице — сложная смесь гордости, настоящего триумфа и глубокого удовлетворения, а также спокойствия и умиротворения. И, более того (я не способен понять значение этого), искренности и слепой подчиненности.