Николасу были не очень приятны эти воспоминания о них, казалось, ему хотелось забыть. Он с трудом взял себя в руки:

— Тебе кажется это разумным?

— Что?

— Что мара выбрали такое место, чтобы обрести свободу? В самом центре паучьей сети?

И производят такой адский шум, обходя свой алтарь из паутины?

Она посмотрела на меня с каким-то страхом, казавшимся совершенно реальным:

О какой музыке ты толкуешь, Галтьер?

Она вплотную подошла ко мне. Я подумал, что она собирается дотронуться до меня, чтобы убедиться в моем существовании. Я сам начал сомневаться, что все это происходит лишь со мной. Она заговорила со мной, будто обращалась к больному человеку:

— Что это вдруг с тобой стряслось? У тебя разболелась голова? Возможно, это солнечный удар. В этих горах нет никакого шума вообще. Не волнуйся, просто вслушайся. Скажи, ты слышишь какие-нибудь звуки, пение птицы или жужжание насекомых? Ничего. И, конечно же, никакой музыки тем более не слышно.

Я повернулся к Мирте. Она вздохнула.

— Молчание всех этих бесконечных пространств может испугать каждого, ничего удивительного.

Это правда? Возможно, меня преследуют галлюцинации? Может, весь этот шум я просто услышал в своем воображении?

Теперь уже я его почти не слышал... Я не мог разобрать звуки инструментов, которые отчетливо слышал ранее. Остались только смутные удары барабанов, удаляющиеся все дальше и дальше, все печальнее и мрачнее... Наконец музыка совсем пропала.

— Ты права, Лаура,— сказал я.— Теперь я понял, что нет никаких барабанов в этой долине, не слышно даже дыхания ветерка. Никаких признаков жизни.

Никто нас здесь не ждет. Мы не обнаружили здесь ничего, кроме камней и пустоты.

Мирта сказала просто так, без всякого интереса:

— Кто знает, может быть, настоящие мара просто выдумки Аравы?

Лаура ухватилась за это замечание с энтузиазмом:

— Ты полагаешь, что те мужчины и женщины с прекрасными маленькими грудями, которых мы видели вчера вместе с черными поросятами и каменными ножами, не существуют?

Мирта ответила Лауре насмешливым тоном; Ты действительно уверена, что они настоящие

мара? Было бы слишком просто, если бы каждый мог сорвать с себя набедренную повязку и стать другим человеком!

Тиео явно не была озабочена нашим настроением. Она была целиком поглощена тем; что старалась надкусить зубами дыню, которая по размеру была больше, чем ее грудь, и чья кожица ей не поддавалась.

К моему удивлению я заметил, что Николас спустился на следующую террасу, расположенную два или три метра ниже нашей. Он высказал мысль, которая никак не согласовывалась с его действиями:

В любом случае, мы едва успели познакомиться с истинными мара, как начали забывать о них.

Хорошее настроение Мирты передалось и мне. Я пошутил, чтобы подбодрить Лауру:

— Вообразите, как мы будем завтра выглядеть? Мы даже не будем помнить, зачем сюда пришли. И больше не будем знать, что мы собирались изучать и записывать.

— Записывать для кого? — спросила Лаура.— для цивилизации?

— Бог мой, а для кого еще? Или ради науки, если тебе так хочется.

Озадаченное выражение на лице Лауры сменилось презрительной гримасой. Это обеспокоило меня.

— Не иметь памяти означает не иметь языка, культуры или науки. Короче говоря, разума вообще.

Гримаса Лауры стала еще презрительней:

— Бедный старина Галтьер! — пошутила она.— Что же останется от тебя?

Я встал, неожиданно охваченный гневом. Мои мысли приходили в порядок, мне казалось, что я более реально осознал, что происходит. И я более чем когда либо, верил в то, что говорю:

— Даже если разум у мара умирает только на минуту перед тем, как он возродится под Новым Солнцем,— утверждал я,— эта минута все же довольно продолжительная. У нас же нет ни единой в запасе.

— Одни вещи,— сказала серьезно Мирта,— могут иметь конец и начало, другие нет. Мы принадлежим к миру, в котором жизнь не может начаться с самого начала снова. У нее есть единственный шанс: продолжаться.

Казалось, Лаура на момент потеряла самообладание. Она была просто разочарована.

Я полагаю, Галтьер хотел изменить местопребывание, посмотреть новые страны.

— Да,— согласилась Мирта, нежно и примирительно,— но он всегда был утопистом.

— Жизнь всегда не приемлет утопий, — рассуждал я. — Нам лучше бы поберечь наше воображение для других вещей.