Ашиль-Клод Дебюсси, с бородкой фавна, чувственной улыбкой и извергающими огонь глазами, пленяет девиц Лероль. Он — один из самых соблазнительных друзей их отца, пылкий и одновременно опьяняющий своей волшебной музыкой. Когда он впервые появляется в доме на улице Дюкен, куда его в начале 1890-х годов приводит дядюшка Эрнест Шоссон, ему нет еще и тридцати, но он окружен ореолом легенды, который не стоит путать с нимбом святого, как те, что Анри Лероль изображает в своих религиозных сюжетах.

Его отец, Манюэль Дебюсси, торговавший фаянсом и гравюрами, побывал в тюрьме, как коммунар.

В детстве его первой учительницей была мадам Моте де ла Флервиль — теща Верлена (мать Матильды, несчастной жены поэта). Эта самая мадам Моте, его первая почитательница, была ученицей Шопена! У нее он познакомился с Рембо.

Он посещает кабаре «Черный кот», что на Монмартре, и другие. От сомнительной репутации у буржуа, в домах которых он в начале своей карьеры давал уроки музыки или выступал как аккомпаниатор, волосы вставали дыбом.

В 1884 году он получил Римскую премию [10] , но сбежал с виллы «Медичи», принадлежавшей Французской академии, где жили стипендиаты и где, как ему казалось, он погибал, ради прекрасных глаз Мари-Бланш Ванье, жены знаменитого архитектора, которой и посвятил пять мелодий из своих «Галантных праздников» — пела она очаровательно. Но главным было снова вернуться в Париж, к «живописи Мане и ариям Оффенбаха». Неважно, что он жил в мансарде. Именно там он был счастлив — вместе с друзьями и любовницами.

Вернувшись из Италии, он знакомится с молодой женщиной, Габриэль Дюпон — Габи, — с которой начинает жить под одной крышей. У Габи зеленые глаза. Взгляд русалки. Один нормандец писал в местной газете, что она была дочерью портнихи и «могла бы сойти с картины Тулуз-Лотрека». Она ведет себя очень свободно, курит, заводит любовников и посещает кафе — в одном из них ее, за кружкой пива, и встретил Дебюсси. Она совсем не из тех спутниц, которых в те времена можно было представить в салоне. Несмотря на то что супруги Лероль в курсе его связи, Дебюсси скрывает Габи. Он не выводит ее в свет.

В доме Лероля он встречается со своим лучшим другом, поэтом Пьером Луисом. Они посещают другие дома, салон Эредиа, на улице Бальзака, где бывает много академиков и где соревнуются между собой три девушки, дочери поэта Хосе-Марии де Эредиа, и салон Стефана Малларме на улице Рима, где Женевьева, дочь хозяина дома, кажется, скорее бледной тенью, отбрасываемой ее блестящим отцом. Эти встречи не способен пропустить ни один из молодых амбициозных поэтов, именно здесь создается их репутация. Все они читают вслух свои стихи или выслушивают суждения мастера, высказанные сладким голосом у печки из голубого фаянса.

Луис, известный, как один из самых изящных стихотворцев своего времени, не пропускает вторников у Малларме. На улице Рима автор «Лазури» весьма ценит его поэзию и беседы с ним, которые он, один из немногих, умеет поддержать, вступая в туманные диалоги. В доме Лероля царит добродушная атмосфера: здесь никого не стесняют ни церемониалом, которому подчиняются собрания у Малларме, протекающие в тягостном молчании, ни огромными клубами дыма гаванских сигар, привезенных по заказу Эредиа с Кубы, его родины. Самые оживленные вечера на улице Дюкен отвечают характеру хозяина дома: мягкому и спокойному. Здесь не меньше ценят фантазию и художников, если они талантливы, они всегда желанные гости, при этом им не приходится сдавать «вступительного» экзамена. Личная жизнь музыкантов и поэтов, какой бы бурной или скандальной она ни была за пределами кружка, здесь им не мешает. Супруги Лероль не отличаются ни притворной добродетельностью, ни суровостью. Напротив, на улице Дюкен царит искренняя сердечность. Здесь люди вызывают интерес, и ко всем относятся с терпимостью. Луису, флиртующему с Мари де Эредиа, о чем неизвестно ее отцу, не понравилось, что у Дебюсси здесь репутация святоши. Маловероятно, что сестры Лероль листали, и еще менее вероятно, что читали его эротические «Песни Билитис» и «Афродиту». Но сам Лероль не может не знать, хотя бы в общих чертах, о проказах Пьера Луиса, который ведет далеко не примерную жизнь: невозможно ставить ее в пример юной девушке, предназначение которой — стать добропорядочной матерью семейства. Анри Лероль не слишком обеспокоен, так как уверен в доброжелательности Луиса. А в сердцах Ивонны и Кристины голубоглазый поэт — первый соперник Дебюсси.

Между тем, у Луиса, так же как у его лучшего друга, есть скандальная подруга, которую он поостерегся бы приводить даже в дом Эредиа. Он недавно привез ее из Алжира. В 1897 году, когда была написана картина, изображающая двух сестер за роялем, Зора беи Брахим уже известна всему Парижу. Одно из первых ее появлений в Опере под руку с Луисом вызвало немало пересудов: она была совершенно голой под своими японскими шелками. Друзья в шутку окрестили ее Зора беи Луис, но больше им нравилось в узком кругу называть ее просто «Зо». Эта темноволосая нимфа с экстравагантной густой шевелюрой, о чем можно судить по фотографиям, сделанным Луисом, стала хозяйкой часто посещаемой друзьями холостяцкой квартирки на авеню Малынерб. Она поет и танцует в костюме Евы. Луис говорит, что она согласна на «любые» игры под объективом его «Кодака» — новенького аппарата, купленного перед поездкой в Алжир. Ею покорен даже Поль Валери. Он находит Зо «крайне волнующей», она возбуждает его. На одной из фотографий Луиса, снятой в его гарсоньерке, Зора, одетая в джелаб, длинный балахон с капюшоном, сидит верхом на разгоряченном Дебюсси, стоящем на четвереньках! На других снимках можно увидеть изумительную пару, которую составляют Габи и Дебюсси. Габи также позировала одна, задрапированная в такие же непристойные покрывала, как и Зора. Из всех моделей Луиса, которых зафиксировал его «Кодак», она — единственная блондинка. Поэт любил только брюнеток, причем самых жгучих. Для спутницы Дебюсси он делает исключение.

Был ли Лероль, считавший Луиса своим другом, знаком с Зорой? Маловероятно. Сомнительные вечеринки на бульваре Малынерб проходят без него.

Зато он видел Габриэль Дюпон у Дебюсси, когда приходил в его скромное жилище, чтобы поговорить в мужском кругу о музыке.

Что до его дочерей, которых Ренуар теперь пишет сидящими за роялем, то они не могут иметь никакого понятия ни об этой богемной жизни, ни о тайных связях, ни о скрываемых любовницах. Они восхищаются талантом господ, пишущих прекрасные стихи и великолепную музыку, но как могли бы они, в своей чистоте, заподозрить, что всех возлюбленных Луиса, начиная с Мари де Эредиа и заканчивая невозмутимой Зо, объединяет одна и та же странность: под голубоглазым взором этого фотографа-любителя, известного эротомана, им нравится позировать обнаженными на пианино. Дебюсси тоже приходит играть сочиненные им мотивы на том же порнографическом фортепиано, чьи аккорды должны отличаться особым сладострастием.

В 1890-х годах у композитора за плечами уже не одно произведение. Он был очень привязан к писателям, поэтому его первые мелодии навеяны творчеством Верлена, а также Мюссе, Теодора де Банвиля или Поля Бурже. Прелюдия «Послеполуденный отдых фавна», впервые исполненная в 1894 году в зале д’Аркур, что на улице Рошешуар, благодаря волшебной палочке молодого швейцарского дирижера Гюстава Доре обернулась триумфом.

Поскольку прелюдия была исполнена в конце насыщенной программы, публика была в восторге, несмотря на то, что «валторны были ужасны, да и остальной оркестр не лучше», по словам Луиса. У слушателей оставалось странное впечатление. Своим изощренным звучанием, сотканным из гармонии и арабесок, прелюдия обязана Малларме — тому, кто хотел придать «более чистый смысл человеческим словам», Дебюсси стремился воссоздать «сменяющие друг друга картины, на фоне которых приходят в движение намерения и мечтания фавна» — его роль в балете Дягилева исполнит Нижинский, фавн в его невероятных прыжках взлетит к звездам. После этой прелюдии и ее театрального продолжения Клод Дебюсси прослыл блестящим и многообещающим музыкантом, но он весьма спорен для поборников традиций. Семейство Лероль тоже очаровано: их не пугает новаторство в искусстве. Наоборот, им нравится, когда их удивляют, шокируют, волнуют бесстрашные творцы. Однажды вечером на улице Дюкен Дебюсси рассказывает, что недавно вместе с Малларме был в театре «Буфф-Паризьен», где с удовольствием посмотрел пьесу, которая с тех пор преследует его и не дает покоя: «Пеллеас и Мелизанда» Мориса Метерлинка. Он мечтает о том, чтобы положить ее на музыку. Хотя опера существует пока только в мыслях, он работает над ней: он уже сыграл первые наброски у Пьера Луиса! Нетрудно догадаться, перед какой аудиторией.

Анри Лероль, который на тринадцать лет старше Дебюсси, — один из первых почитателей и защитников музыканта, помогает ему выпутаться из долгов и конфликтов, но, более того, он — друг, брат, композитор полностью ему доверяет. «Я думаю о вас, как о старшем брате, которого любишь даже тогда, когда он брюзжит, потому что знаешь, что он всегда говорит от сердца», — писал Дебюсси в 1894 году.

Поэтому Лероль помогает и участвует в долгом и мучительном создании оперы «Пеллеас и Мелизанда». Он первым слышит музыку Дебюсси. Когда Лероль уезжает на отдых, Дебюсси в нетерпении просит его как можно скорее вернуться: «Есть маленький секрет, способный заинтересовать нас обоих, но который, как все, что еще не доработано, невозможно выносить на публику». Случается, что Дебюсси посылает Леролю записки пневматической почтой, чтобы спросить, что тот думает, и всегда спешит пригласить его к себе, чтобы сыграть только что сочиненный отрывок. Он будет советоваться с ним до тех пор, пока не напишет финал.

Цитата из письма Лероля Эрнесту Шоссону: «Ты никогда не догадаешься, откуда я тебе пишу… От Дебюсси!» Лероль переживает духовный подъем, которым хочет поделиться с Шоссоном: «Только что Дебюсси сыграл мне сцену из “Пеллеаса и Мелизанды”… Это удивительно… У меня мурашки по спине…

Наконец, это очень красиво… Я безумно счастлив. Решительно, музыка, красивая музыка, которую я люблю, приятная вещь, без нее я все больше и больше не могу обойтись».

Для художника, с детства любящего все виды искусства, музыка остается «самым лучшим в мире». Дебюсси обращается к самому большому меломану из всех художников, доверяется ему. Лероль, с обыкновенной для него скромностью довольствуется тем, что слушает, как тот играет, потом обменивается с ним замечаниями, произносимыми таким мягким голосом, что они кажутся не столько советами, сколько ободрением. Он превращается в любимого слушателя Дебюсси, наперсника, разделяющего его страхи и сомнения. Он видит черновики и знает о неудачах, присутствует при рождении подлинного произведения искусства. Он уверен, что Дебюсси нашел в нем, авторе «Причастия», не только внимательного и чувствительного слушателя, но также опытного музыканта, душу художника, умеющего слушать, как никто другой.

«Он с такой милой нежностью относится к моему “Пеллеасу”, что я ему бесконечно признателен», — пишет музыкант. Возможно, Лероль видит в этой опере близких для себя персонажей: старый влюбленный принц, вечно юный, «впрочем, сумасшедший» мечтатель, юная невинная девушка, что напоминает ему характеры, изяществом и изъянами, чистотой и греховностью, проклятием и стремлением к счастью которых он восхищается. До такой степени, что извлекает из своих разговоров с Дебюсси по поводу «Пеллеаса» «огромное благо для [своей] живописи», как разъясняет он Шоссону. Тональности и оттенки совершенно естественно перекликаются в творчестве этих двух художников, объединенных глубоким согласием. «Пианино на улице Гюстав-Доре скучает без своего лучшего друга», — пишет Дебюсси Леролю в тот день, когда ожидает в своей новой квартире визита «старшего брата, которого любят даже тогда, когда тот брюзжит».

Музыкальная манера Дебюсси моментально околдовывает Лероля, который со знанием дела замечает все ее изящество, мощь и новизну. У него чутье на гениев. Очень скоро в нем рождается уверенность, так же как о Дега: Дебюсси не довольствуется одним дарованием. Хотя самому Леролю хватает таланта для того, чтобы держать в руках кисть, он умеет без ревности распознать гениальность других. Этот богатый буржуа знает толк в друзьях. Он проявляет большую проницательность не только в музыке, живописи и скульптуре, но и в литературной сфере. Он бывает лишь у избранных поэтов. Большинство из них дружит с Дебюсси: Пьер Луис частенько заходит на авеню Дюкен (без дамского сопровождения), как и Поль Валери, еще не избавившийся от своего провинциального акцента (он — уроженец города Сет, на юге Франции) и пока еще мало что написавший. В число друзей дома входит также Андре Жид. Дебюсси в письме к Леролю говорит, что тот со своей «робкой грациозностью и английской вежливостью напоминает старую деву».

Анри де Ренье со вставленным в левый глаз моноклем и длинными усами: его «Старинные и романтические поэмы» навеяли Дебюсси несколько «Ноктюрнов» и «Сцен в сумерках». Или Стефан Малларме в сопровождении своей супруги и дочери, Женевьевы, которая дружна как с Ивонной, так и с Кристиной и подолгу шушукается с ними за спиной господ. Именно в доме Лероля, вокруг рояля, смыкается кружок друзей: художники и писатели слушают, как Дебюсси исполняет еще неизвестные отрывки из своих композиций. «Думаю, сцена у грота вам понравится, — пишет он хозяину дома в 1895 году. — Я пытаюсь передать все таинство ночи, когда в глубокой тишине слышится беспокоящий звук потревоженной в своем сне травы, потом долетают звуки близкого моря, которое жалуется Луне, а Пелле-ас и Мелизанда побаиваются произнести слово в таком таинственном окружении».

Премьера его музыкальной драмы в пяти актах и тринадцати картинах состоится только в 1902 году в Опера-Комик, дирижировать будет Андре Мессаже. Для всех меломанов Франции и за ее пределами это станет «одним из величайших событий века». В атмосфере вагнеромании, охватившей музыкальный небосклон в ту эпоху, опера «Пеллеас и Мелизанда» развяжет жесткую полемику и будет освистана. Сторонники и противники Дебюсси перессорятся, обсуждая речитатив в диалогах; отсутствие певческих ансамблей или использование тональной гаммы, далекой от фразировки Вагнера, шокирует большую часть любителей лирического искусства. Дебюсси пишет Леролю: «Я воспользовался, впрочем, совершенно спонтанно, приемом, который представляется мне довольно редким, то есть безмолвием как средством выражения, и, возможно, единственным способом подчеркнуть эмоциональность фразы».

Мало кто поймет его новшество. Еще меньше будет тех, кого захватит неуловимая и легкая красота этого противоречивого произведения. Заклятым врагом композитора окажется сам автор либретто — Морис Метерлинк. В ярости поэт напишет открытое письмо Дебюсси, которым приговаривал его оперу — их оперу — к «провалу»! Он будет угрожать музыканту «взбучкой» и даже спровоцирует дуэль, которая, к счастью для того и другого, не состоится. Метерлинк, тренируясь у себя в саду в стрельбе из пистолета, удовольствуется тем, что пристрелит своего кота! Его ярость объяснялась граничащим с неприятием непониманием таланта Дебюсси, по мнению которого «Метерлинк с точки зрения музыки ведет себя, как слепой в музее». Но к неприятию примешивалась злопамятность: Дебюсси в последний момент лишил партии Жоржетту Леблан, белокурую певицу и, как оказалось, любовницу Метерлинка, которая должна была исполнять роль Мелизанды, заменив ее Мэри Гарден, чье имя отныне нераздельно связано с его музыкой.

Музыкальный стиль Дебюсси по сердцу Леролю. Ему понятно все, вплоть до безмолвия. Того, кто мог сказать о картине «ее душа вливается в нашу жизнь», привлекает в этом стиле изящество, чувственность и, несомненно, тайна. Музыка с ее духовностью тоже часть тайны. «Дебюсси сказал мне, что есть только один художник, разбирающийся в музыке, и это я», — пишет он Шоссону.

Шоссон, познакомивший Лероля и Дебюсси, неожиданно вносит разлад в их исключительные отношения, в их мелодичный дуэт. Сначала небосклон окрашен в столь любимую Малларме лазурь.

Шоссон и Дебюсси ладят между собой и относятся друг к другу с уважением, отнюдь не считая себя соперниками. Шоссон написал «Поэму любви и моря», утонченная гармония и импрессионистские аккорды которой навеяли Дебюсси его этюды «Море». По общему согласию мелодиям Вагнера они предпочитают русскую музыку, несмотря на то, что Дебюсси со страстью распевает арии из «Парсифаля» или «Тристана и Изольды». Оба любят Мусоргского, которого ставят очень высоко. Наконец, оба с одинаковым чувством играют на фортепиано, при этом Шоссон играет изящнее, а душа Дебюсси превращает музыку в океан чувственности.

Если Лероль, будучи на тринадцать лет старше Дебюсси, — его соратник и товарищ, поскольку то, что он занимается двумя разными видами искусства, облегчает их дружбу, то с Шоссоном, который тоже старше него — но на семь лет, — у него отношения более сложные. Для Дебюсси, молодого и многообещающего, но также очень противоречивого музыканта, Эрнест Шоссон — авторитетный старший товарищ, идущий своим путем. Если он и восхищается композитором, то его суждения о нем несколько сдержанны. Но Дебюсси обязан ему как защитнику и меценату. С 1888 года Шоссон, занимающий пост генерального секретаря Национального музыкального общества — эта должность сохранится за ним до самой смерти, — очень печется о молодых композиторах. Дебюсси — один из его любимчиков, он энергично и с полной убежденностью в своей правоте поддерживает его. Он из личных средств финансирует публикацию его произведений в издательстве «Библиотека независимого искусства» и не единожды погашает его долги. Он щедро оплачивает концерты, которые Дебюсси дает в его особняке, или, чтобы дать ему подзаработать, устраивает выступления в салонах предместья

Сен-Жермен, у графини Замойской или мадам де Сен-Марсо, своих подруг и подруг своей жены.

Сам Лероль однажды вечером заплатит Дебюсси за необыкновенную игру на фортепиано тысячу франков, крупную сумму, достойную настоящего мецената (Дега за одну из своих картин получил от него всего триста франков). Именно Шоссон и Лероль, оба озабоченные материальными условиями, в которых творит Дебюсси, помогают ему деньгами, когда он вместе со своей спутницей переезжает в дом номер 10 на улице Гюстав-Доре, в чуть менее тесную, чем привычные для него мансарды, квартирку.

Шоссон приглашает Дебюсси провести лето в своем загородном доме, в департаменте Сены и Марны, где, пока Лероль занимается живописью в деревне, музыканты работают «каждый сам по себе», как того пожелал Шоссон. Они играют на двух фортепиано, стоящих в двух отдельных залах. Они катаются на лодке, играют в мяч, ведут разговоры после обеда, сидя под кустами сирени у загородного дома, и между ними возникает духовная близость. Но Дебюсси требователен в дружбе, а Шоссон, которому необходимо время для того, чтобы самому заниматься творчеством, соблюдает дистанцию — что не по вкусу Дебюсси, — пытаясь сохранить свое одиночество. Он проводит долгие месяцы один, вдали от Парижа. Дебюсси упрекает его за то, что он уделяет ему мало внимания: «Какая досада, что вас здесь нет!» Терзаемый собственными творческими муками, Шоссон все больше отдаляется от него. Дебюсси, признающийся в том, что «боится работать в вакууме», раздражается. Неумолимое творчество вредит дружбе, которая продлится всего два года.

Уязвленный Дебюсси обижается, когда 29 декабря 1893 года Шоссон, пришедший на первое прослушивание его «Квартета соль минор» в исполнении квартета Изаи в Национальном музыкальном обществе, не проявляет ожидаемого восторга. Его сдержанность вызывает раздражение у молодого композитора: «Я несколько дней по-настоящему страдал от того, что вы сказали о моем квартете, поскольку понял, что он только усилил вашу любовь к некоторым вещам, тогда как я хотел бы, чтобы вы о них забыли».

Зная деликатность Шоссона, можно предположить, что он ранил Дебюсси недосказанной фразой. Дебюсси же со своей стороны не стесняется, критикуя чрезмерную сдержанность, чрезмерную медлительность в произведениях Шоссона: «Вы слишком сдерживаете себя», — пишет он ему по поводу оперы «Король Артур», ведь его собственный гений находит выражение в порывах и фонтанирующих идеях. Их открытая к диалогу и обмену мнениями дружба наталкивается на несходство эстетических взглядов и темпераментов.

Между тем причиной ссоры становится и иное разногласие: их отношение к любви. Шоссон, будучи убежденным католиком, полагает, что верность идет рука об руку с любовным чувством. Дебюсси, видимо, убежден, в обратном. Однажды вечером в доме Шоссона музыканта сражает любовь с первого взгляда к Терезе Роже, дочери одного из их друзей, которая не просто очаровательна, но также поет и играет на фортепиано. Молодая артистка, ученица композитора Форе, в 1890 году исполнила цикл «Теплицы» Шоссона и спела кантату «Дева-из-бранница» Дебюсси во время ее первых прослушиваний в Париже и Брюсселе. Дебюсси, подверженный такого рода увлечениям, вбил себе в голову мысль жениться на ней. Он безумно влюблен. Но семья Терезы противится его намерениям: партия с этим композитором, у которого за душой ни копейки и который ведет богемную жизнь, обитая под одной крышей с легкомысленной девицей (Габи Дюпон), кажется ей неподходящей. Даже если их дочь — музыкант, они следят за ее репутацией и желают ей достойного будущего, которого не способен предложить автор «Послеполуденного отдыха фавна». Но поскольку Дебюсси завоевал сердце девушки, родители, в конце концов уступают. Несмотря на шантаж со стороны Габи Дюпон, угрожающей ему самоубийством, он добивается руки Терезы и официально объявляет о помолвке. Чтобы успокоить будущую тещу, он хочет перед свадьбой частично расплатиться с долгами: великодушный Шоссон дает ему взаймы.

Пусть он не питает иллюзий на тот счет, что долг ему однажды вернут, зато уверен, что Дебюсси сдержит обещание и порвет со своей любовницей. Но выясняется, что Дебюсси способен на обман — от прежних оков он так и не освобождается. Семейство Роже требует расторжения помолвки. Начинается скандал. Луис вынужден «защищать своего друга перед лицом двадцати пяти человек», утверждая, что он якобы «уже два месяца, как абсолютно чист»! Кто только не вмешивается в эту историю. В семье только и говорят, что об обмане Дебюсси. В конце концов Габи выигрывает партию — Тереза Роже остается ни с чем. Весной 1894 года Дебюсси возвращается на улицу Гюстав-Доре к своим прежним привычкам. Для Шоссона это едва ли приемлемо. «По правде говоря, чем больше мне об этом становится известно, тем меньше я понимаю, — пишет он Леролю. — Я с натяжкой могу объяснить себе вранье, полумеры, увертки, глупость, которые всегда бесполезны, но лгать в лицо, протестуя и возмущаясь, и о таких серьезных вещах — это выше моего понимания». Дебюсси разочаровывает его, он предпочитает порвать с ним и никогда больше не видеть его. Тогда как более снисходительный Лероль не лишает композитора своей дружбы. Если Шоссон ужинает у своего свояка, Дебюсси не приходит. И наоборот. Они больше никогда не встретятся, что несколько осложнит жизнь семьи.

Ивонна и Кристина держат ухо востро, прислушиваясь к репликам родителей и друзей по поводу этого захватывающего любовного приключения. Несмотря на то, что все стараются оградить их от скандала, его отголоски долетают до них, пусть и в несколько сглаженном виде. Но дело кончится тем, что Дебюсси расстанется с Габи. В 1899 году, когда свадьбу также сыграли Пьер Луис и Луиза де Эредиа, он женится на Розали Тексье по прозвищу Лили, работавшей манекенщицей в модном доме сестер Калло. Довольно скоро он оставит Розали, несмотря на попытку самоубийства с ее стороны, и разведется, чтобы вновь жениться, на сей раз на Эмме Бардак, матери одного из своих учеников. В 1905 году Эмма родит ему дочь Шушу, ей он посвятит сюиту для фортепиано «Детский уголок». Этого музыканта, выбирающего себе в спутницы жизни женщин свободного поведения, разведенных или вдов, часто старше себя, по-прежнему будут притягивать юные девушки из хороших семей.

Еще раньше, чем в Терезу Роже, Дебюсси был влюблен в Катрин Стевенс, дочь Альфреда Стевенса, бельгийского художника, любившего писать камерные семейные сцены, морские берега и женские портреты. Эдмон де Гонкур находил, что его живопись такая же «легкая, как сыр бри, размазанный мастихином». Он — друг Мане и Дега, а последний, к слову, — крестный отец Катрин. Стевенс очень привязан к Леролю и постоянно бывает у него в гостях: после недавней смерти жены он мучается одиночеством, от которого спасается дружбой и светскими обязанностями. Катрин Стевенс, грациозная, свежая и невинная, образец истинной девушки, который так нравится Дебюсси, влюбляется в музыканта, который просит ее руки. Но властный Стевенс отказывает композитору в руке своей дочери и требует, чтобы тот прекратил свои ухаживания. Она выйдет замуж за врача Анри Вивье, славного парня с белокурой бородкой, который умрет молодым от туберкулеза.

Потом, опять же на авеню Дюкен, Дебюсси попадет в плен двух фиалковых глаз «цвета зрелого винограда» Камиллы Клодель. Неукротимая и необузданная молодая художница в то время уже находится в любовной связи с Роденом. Но Камилла, признающаяся в том, что испытывает священный ужас перед музыкой, делает исключение для Дебюсси, которому в доме Лероля внимает с религиозным трепетом. А Дебюсси, по свидетельству Робера Годе, одного из его друзей, преклоняется пред ее талантом и выглядит бесконечно влюбленным в красавицу. Всю жизнь на его рояле будет стоять скульптура Вальс, изображающая обнявшуюся танцующую пару, которой он восхищался, и которая была подарена ему Камиллой.

«Вальс» — это идеальный образ любовного согласия. От Камиллы у него также останется «Девочка из Илетт», с которой он тоже никогда не расстанется, и которая останется с ним до смерти: голова грустной девочки с собранными в косу волосами. Он дорожит ею, как несбыточной мечтой о невинной любви…

В доме Лероля, куда завсегдатаи приводят жен, а также детей, как только те вступают в отроческий возраст, Фавн, как прозвал Дебюсси Луис, постоянно подвергается искушению. Дочери Анри Лероля, наряду со всем остальным, придают очарование дому, словно они сами — музыкальные ноты или свежие цветы, внезапно распустившиеся на полотнах их отца. Это чистые юные девушки. И, более того, музыканты. Они играют на фортепиано не как хорошо воспитанные, но неловкие девушки из буржуазных семей, убивающие простенькие мелодии и вынуждающие его сбегать после того, как он слышит в их исполнении самые первые ноты «Форели» Шуберта — обязательного для всех начинающих отрывка. Сестры Лероль обладают восприимчивостью артистов и с чувством исполняют самые сложные мелодии, в том числе и его собственные. Ивонна особенно пленяет его. Он находит, что она, с отсутствующим видом, как будто витающая в облаках, похожа на Мелизанду, далекую сказочную принцессу. За роялем она неотразима. Он любит садиться рядом с ней, когда их пальцы одновременно, с одинаковым темпом, с одинаковой плавностью бегают по клавишам в атмосфере совершенной гармонии, обещающей самое чувственное счастье. Он очень хотел бы, чтобы Ивонна стала его «Девой-избранницей», и, желая ей понравиться, не знает, что придумать. В меланхолии он посвящает ей свою песню «Сады под дождем». Он дарит ей рукописную партитуру трех своих пьес для фортепиано «Образы» с надписью: «Пусть эти “Образы” будут приняты мадемуазель Ивонной Лероль с большим наслаждением, чем то, которое я испытываю, посвящая ей их. Эти отрывки не для ярко освещенных гостиных, где обычно собираются люди, не любящие музыки. Это, скорее, “Беседы” между Фортепиано и собственным Я, впрочем, не запрещается в дождливые дни добавить к ним каплю чувственности».

Кроме того, он переписывает для нее на бумажный веер, украшенный птичьими перьями, фрагменты из «Пеллеаса», когда Мелизанда появляется на террасе, на берегу моря, с цветами в руках. Здесь же он написал полные смысла слова: «Мадемуазель Ивонне Лероль на память о ее младшей сестре Мелизанде». Все понимают, что он очарован. Но даже если Анри Лероль — самый надежный друг, он не хотел бы, чтобы Дебюсси стал его зятем. Самый гениальный художник необязательно будет хорошим мужем. Поэтому Лероль настороже, однако он не запрещает своей старшей дочери флиртовать с Дебюсси за роялем, погрузившись в ласковый сон его музыки. Как писал Вилли в одной из своих газет на следующий день после исполнения Прелюдии, «Да станет Фавном тот, кто плохо об этом подумает» [11] .

Но не все так весело в семье девушек, сидящих за роялем. Есть среди родственников тот, кто обладает более мрачным складом ума, чем остальные. Дядюшка Эрнест напрасно демонстрирует привязанность и ласково разговаривает с ними. Он не в состоянии скрыть, что музыка для него — голгофа.

Очень большое влияние на него оказала смерть старшего брата, умершего еще до его рождения, чье имя он носит. Эрнесту кажется, что он унаследовал память этого молодого призрака, что он живет, неся на своих плечах душу покойника. Другой его старший брат скончался в возрасте двадцати двух лет: потеря двоих детей, которых смерть унесла в цветущем возрасте, сильно омрачила атмосферу в доме, где Шоссон, оставшись единственным ребенком, рос в обстановке постоянного траура. Вдобавок в отрочестве он был потрясен тем, что обнаружил на своей ладони линию жизни, предсказывающую ему преждевременную смерть. Поэтому он спешит жить, уверенный, что его часы сочтены, и что он никогда не сможет доказать, на что способен в творчестве. Поздно начав заниматься музыкой — подчиняясь отцу, он обучался юриспруденции, — он много и тяжело работает, мешкая с завершением мелодий, существующих в его голове и сердце. Он мечтает о том, чтобы поставить свое имя под «произведением, которое обращается к душе». Шоссон — виртуозный пианист, он каждый день страстно играет Баха, Бетховена, но ощущает себя несчастным композитором, «которого разрушает неуверенность и беспокойство».

В двадцать лет он написал так и оставшийся неизданным роман под названием «Жак», в котором есть фраза, резюмирующая все его муки творчества: «К чему желание дописать “Илиаду”?» Его, не потерявшего интереса к литературе, вдохновляют поэтические произведения, он живет среди книг, которые так же важны для него, как музыка. В его библиотеке, состоящей большей частью из книг, изданных во второй половине XIX века, три тысячи томов. Все прочитаны, все с пометками, сделанными его рукой, — редкие издания Бодлера или изданные в сорока экземплярах произведения Метерлинка.

Эрнест Шоссон, среднего роста, коренастый, с высоким лбом, переходящим в очень рано облысевший череп, смотрит на жизнь так, словно видит в ней только прекрасное, чистое. Это честный и милосердный человек. Но под видом доброго отца семейства скрывается мистик. Он рьяный католик и во всем следует заветам Евангелия. Но окружающие замечают, что он часто бывает мрачен.

Вместе с тетушкой Жанной, на которой он женился в 1883 году, они составляют гармоничную пару. Они очень любят друг друга. Жанна, изящная и одухотворенная молодая женщина, — превосходный музыкант, а для него — идеальная спутница. Она любит и понимает музыку, она способна оценить все связанные с ней перипетии и мучения. После помолвки он посвятил ей симфоническую поэму опус № 5, которую назвал «Вивиана», по имени феи-защитницы [12] . Жанна поддерживает его и полностью доверяет ему. Ее красота настолько совершенна, что кажется нереальной: ее тело, лицо, ее сине-зеленые глаза, все в ней очаровательно, не говоря о ее длинных и изящных белых руках, отличительной черте всех женщин этой семьи, творящих чудеса за роялем. После свадьбы она терпеливо сосуществовала под одной крышей с родителями Шоссона, в доме номер 22 на бульваре Курсель, в особняке, построенном ее свекром.

Теперь они живут там вместе с пятью детьми: тремя девочками и двумя мальчиками (Дениз-Этьенн, Анни, Жан-Мишель-Себастьен, Марианна и Лоран), крики и шалости которых оживляют семейный очаг. Но они же добавляют забот: Анни больна чахоткой (что не помешает ей дожить до девяноста лет). Когда Шоссон у себя дома играет на фортепиано, она, больная, всегда находится рядом с ним, лежа в кровати. Летом и во время продолжительных отлучек Шоссона в деревню вместе с ним переезжает вся семья, забирая с собой гувернантку и двух или трех слуг, которые занимаются кухней, стиркой и ведением домашнего хозяйства. К ним в гости регулярно наведываются друзья и родственники.

«Вы как будто тащите на себе ношу своего счастья», — деликатно пишет ему Морис Дени. Его творчество, начиная с «Нежной песни» и заканчивая «Славословием супруге», не говоря уже о дуэте «Ночь», воспевает счастье, которое, не перестает удивлять и восхищать меланхоличного Шоссона. Письмо, написанное им Жанне и датированное 7 июня 1897 года, объясняет его потаенное чувство: «Я отлично сознаю, что все мое счастье — это ты, моя драгоценная любовь. Без тебя все самое лучшее, что меня окружает, потеряло бы свою ценность. Я не был до конца счастлив до того дня, когда узнал тебя, и с тех пор твоя чуткая нежность каждую секунду была для меня источником счастья. (…) Любовь моя, обнимаю тебя от всей души. Поцелуй от меня малышей». И подписывается: «Твой Эрнест Шоссон». Он очень счастлив в семейной жизни и внимателен к своим домочадцам, однако все время ищет одиночества, чтобы без помех предаваться творчеству.

Его главное произведение — опера «Король Артур», — отнявшая у него около десяти лет жизни (1885–1895 годы), — создавалась в отчаянии, в сомнениях и разочаровании. Он упорно трудился, без конца переделывал и беспощадно правил каждый акт, каждую сцену, страшась не добиться своей цели. «Казалось бы, я прекрасно поработал, — пишет он Пьеру де Бревилю, одному из своих друзей-композиторов. — Вы знаете, что я начал с совершенно необычайной для себя легкостью. И, продолжая гореть, я вдруг замечаю, в третьем акте должен очень многое изменить. От этого у меня отнялись руки и ноги. Понимая то, чего нельзя было оставить, я совсем не понимал, что нужно привнести». Затем тому же де Бревилю он жалуется на плачевное состояние своего произведения: «Мне остается дописать две сцены, но они так трудны, что у меня не хватает смелости взяться за них. Между тем я должен решиться, так как потратил много времени, с грехом пополам переделав весь первый акт, только что закончив его. Сомневаюсь, что это окончательный вариант. На данный момент он мне нравится, но я уже подумываю о будущих изменениях». Самые соблазнительные декорации не всегда способны отогнать черные мысли композитора. Шоссону все время представляется, что он гонится за несбыточной мечтой своего музыкального гения.

Его тревога приводит к приступам уныния. «Я в совершенной тоске, — пишет он Анри Леролю в январе 1894 года, — и представляю себя Артуром в третьем акте. Я больше не верю ни надежде, ни воле, ни старанию. И с ослиным упрямством не даю себе отдыха. И вот уже около десяти лет я веду такую жизнь. Было ли за эти десять лет хотя бы десять дней, когда мне легко работалось? Если и было, то не больше. Бывают моменты, когда я ощущаю себя усталым и отчаявшимся до глубины души».

Этот музыкант-неврастеник находит покой только благодаря ободрению друзей, которых, к счастью много — композитор РаймонБонер, большой друг Дебюсси, или адвокат Поль Пужо, любитель искусства, известный музыковед. «Мои проекты всегда восхитительны, но их воплощение всегда мучительно для меня. Я часто злюсь, ворчу и кряхчу. Сейчас дела идут немного лучше. Может быть, мне удастся вытянуть что-то из своей мерзкой головы. По крайней мере, никто не сможет обвинить меня в том, что я не старался», — признавался Шоссон в письме Пужо.

Самая близкая для него душа, как в сфере искусства, так и в жизни, — это Анри Лероль. Они, вечно сомневающиеся в своем искусстве, нуждаются друг в друге, убеждают друг друга не оставлять начатого произведения, о чем свидетельствуют сто семьдесят писем, опубликованных Жаном Галлуа, биографом Шоссона.

Если Лероля и Дебюсси связывают товарищеские отношения и безусловное согласие, сложившееся между художником и музыкантом, то между Шоссоном и Леролем существует духовная близость. Для Шоссона Лероль служит источником силы, моральной поддержки. Лероль же, со своей стороны, разделяя тревоги творца, находит в нем тонкого ценителя своей живописи. Весной 1894 года, находясь вдали от него, Анри Лероль пишет: «Старик, как мне тебя не хватает. Со мной рядом нет никого. Ни тебя, ни Ленуара, ни Бенара [13] — а я так не уверен в своей живописи.

Я люблю делать то, что мне хочется, но я также хочу знать, что кое-кто об этом думает. И никого нет. Я вижу только Дебюсси и иногда Боннера. И хотя я очень ценю художественные идеи музыкантов, мне кажется, что они не разбираются в живописи, чтобы я прислушивался к ним». Он не причисляет Шоссона к музыкантам, «не настолько хорошо разбирающимся в живописи». Они говорят на одном языке: в их дуэте музыка и живопись приходят к полному согласию.

Из них двоих Лероль выглядит более спокойным и менее измученным. Именно ему чаще всего приходится утешать опустошенного творческими поисками

Шоссона. В январе 1894 года, когда композитор проводит зиму в Аркашоне, Лероль пишет ему, пытаясь успокоить композитора: «Дорогой друг, меня огорчает, что ты, видимо, недоволен собой. Твое последнее письмо было мрачным, но я надеюсь, что с этим покончено, солнце снова согрело твою душу и осветило своими живительными лучами Артура. Если бы я был рядом с тобой, я уверен, что доказал бы тебе, что ты ошибаешься, что все хорошо. Так как невозможно, чтобы все было плохо. Вероятно, твое дурное расположение духа принуждает тебя быть недовольным всем, что ты делаешь». В другой раз он пишет с той же ободряющей добротой: «Прощай, старик! Работай, думай и сочиняй как можно больше. Не собираешься ли ты прогуляться ночью, чтобы подарить нам еще одну прекрасную “Ночь”?» Он, как верный друг, не оставляет его без поддержки.

Эрнест Шоссон — не нищий музыкант, как Дебюсси. Ему неведомы муки, связанные с необходимостью зарабатывать хлеб насущный. Его отец, Проспер Шоссон, строительный подрядчик, сделавший состояние на проектах барона Османа [14] , завещал своему единственному наследнику солидную сумму.

Он живет в квартале Равнина Монсо, в красивом особняке, более просторном и зажиточном, чем у Лероля, а за городом он арендует роскошные хоромы. Кроме того, что он оказывает денежную помощь некоторым из своих друзей, таким, как Дебюсси, он заразился от Анри страстью к коллекционированию живописи. Эта страсть тоже стала пожирать его. Он благоговеет перед Дега, с которым познакомился у Лероля, и часто конкурирует с последним на аукционах. Гонка за Дега стала для свояков чем-то вроде игры. Осенью 1892 года, когда Дюран-Рюэль выставляет в своей галерее серию пейзажей, созданных художником в технике монотипии (при которой первоначально эскиз картины пишется маслом на стекле, а потом на него накладывают лист бумаги), редких в творчестве Дега, Лероль предлагает Шоссону пойти и посмотреть на это: «Я только что оттуда. Это так красиво. Поразительно, но это настоящий Дега — ощущение пейзажа, не предполагающее ничего, кроме натуры, и, между тем, увиденной так, как ее не видит никто другой. Я хотел бы приобрести одну работу, но Дюран-Рюэль просит за нее 2000 франков. За одну я предложил ему 1500. Но он не согласен. Может быть, тебе повезет? Ты обязательно должен купить одну из них».

Шоссон, находящийся в это время в деревне, отвечает: «Сожалею, что пропустил это — в Париже все же есть что-то стоящее, по крайней мере, в небольших дозах. Во всяком случае, там происходит физическое и интеллектуальное брожение».

Может быть, он говорит так из-за цены? Один из самых прелестных выставленных пейзажей (скала, едва угадывающееся обнаженное женское тело) приобретает князь Понятовский, другой меценат, поддерживающий Дебюсси. Лероля это огорчит.

Шоссон предпочитает рисунки Дега — у него их целая дюжина. Он пока купил только одну его картину небольшого размера: портрет лионского художника Белле-Дюпуаза. Дега, который называет Шоссона «мой музыкант» и искренне привязан к нему, с 1880-х годов — когда Шоссон начал собирать свою коллекцию — постоянный гость на бульваре Курсель.

Ему особенно нравится, когда Шоссон исполняет Глюка, его любимого композитора. В коллекции дядюшки Эрнеста собраны полотна художников, которых ценит Дега: картины Коро, Делакруа, немало картин Пюви де Шаванна, работы Гогена, созданные на Мартинике, морской пейзаж Мане, чудесная картина Берты Моризо «На веранде» и по меньшей мере три картины Ренуара: «Соломенная шляпка», «Голова девочки» и «Портрет Коко» (Клод, самой младшей из дочерей Ренуара).

Впрочем, Шоссон собрал еще и значительную коллекцию японских эстампов. Они в это время, после выставки летом 1890 года, состоявшейся в Школе изящных искусств, в большой моде. Все любители искусства сходят по ним с ума: у Дега их десятки, Клод Моне украсил ими стены своего дома в Живерни, в департаменте Верхняя Нормандия, а Эдуард Мане изображает их на заднем плане своего монументального портрета Золя. Но дядюшка Эрнест был околдован ими до такой степени, что составил первоклассную коллекцию. У него огромное количество работ Хокусая, Утамаро, Харунобу, Киенага, Нирошиге, а всего их сотня, самого отменного качества. Виды Японии, гейши, азиатские лошадки, лодки, чайные домики, бонзы на морском берегу, грозовые дожди, попугайчики, сидящие на сосновой ветке, или огромные змеи, пожирающие сказочных барсуков, — на бульваре Курсель звучит потрясающая симфония, в которой изящные японские мотивы сливаются с колоритом импрессионистов, не менее одаренных, чем Милле и Коро, а пламенеющие краски Гогена смешиваются с призрачными мотивами Пюви де Шаванна.

Одилон Редон — друг Шоссона со времен его молодости — другая жемчужина его коллекции. Этот художник и замечательный скрипач-любитель говорит, будто «родился на звуковой волне», и ценит музыку за то, что она «универсальна и способна пересекать границы», его творчество запредельно чувственно.

Малларме, который дружен с ним, пишет, что он «в окружающей тишине колышет оперение мечты и ночи». Между тем, Редон проиллюстрирует оригинальное издание его последней поэмы «Удача никогда не упразднит случая». Многие из его картин сосуществуют в доме Шоссона с картинами Дега, четкие линии которых создают поразительный контраст с его туманной живописью. Со своей стороны Лероль, также прекрасно играющий на скрипке и очень высоко ставящий музыку по сравнению с другими видами искусства, очень ценит Редона: они в четыре руки украсили своей живописью пять ширм для небольшого музыкального салона мадам Шоссон, среди которых кисти Редона принадлежат «Дева утренней зари» и «Падший ангел».

Свояки и их семьи живут в одном и том же мире, среди картин, а вокруг них звучит одна и та же музыка. У обоих в коллекциях много картин, написанных первоклассными художниками, которые останутся в памяти потомков: Дега, Ренуаром, Моризо, Гогеном. Но они выбирают их, не делая ставки на будущее, они просто восхищаются ими и любят их. Кроме того, художники — их друзья или станут их друзьями, поскольку они живут по соседству, в атмосфере, где нераздельны искусство, семья и дружба. Любопытно, что Морис Дени расписывал потолки в доме семейства Лероль! Там, как и в доме Шоссона, поднимая глаза, видишь те же самые цвета и те же нежные очертания. И хотя сюжеты разнятся, над головой видишь фреску, как будто начавшую свою историю на улице Дюкен и продолжившую ее на бульваре Курсель. Их жизнь неразделима.

Малларме, который бывает в обоих домах и поддерживает дружеские отношения как с Шоссоном, так и с Леролем, исполняет у композитора особые обязанности: чтобы пополнить свой скромный заработок преподавателя, он дает ему уроки английского языка. Отправляя письмо своему ученику, он пишет его адрес в своей утонченной манере:

Посыльный, стой,

Когда поет виолончель,

Месье Эрнест Шоссон,

Дом 22, бульвар Курсель.

Когда Эжен Каррьер пишет семейство Лероль, родителей вместе с детьми, он потом, чтобы никого не обидеть, предлагает написать семью Шоссон. Сейчас его полотно находится в Лионском музее. Следом он пишет портрет самого Эрнеста Шоссона и еще один, где изображает «Месье и мадам Эрнест Шоссон». Члены обеих семей посещают одних и тех же художников и позируют для них. И принимают их под одинаковыми потолками, в том же сплоченном кругу людей искусства и друзей. Главную роль здесь играют Жанна Шоссон и Мадлен Лероль: они не довольствуются традиционно отводимыми им ролями хозяек домов, и принимают участие в разговорах, демонстрируя при этом культуру, тонкость понимания и юмор, что не может не понравиться их собеседникам.

Здесь, то у Лероля, то у Шоссона, собираются все представители современной музыки: Дебюсси, д’Энди, Дюпарк, Шабрие, Бонер, Альбенис… Две семьи так тесно связаны между собой, что, когда у Лероля не принимают, он вместе с женой и детьми обедает у Шоссона. Случаются и обратные ситуации…

В этом ареопаге Дебюсси занимает особое место. Хотя он одинаково привязан как к Леролю, так и Шоссону, оказавшему ему большую помощь в начале карьеры и поддерживающего его морально и материально с таким великодушием, в котором невозможно усомниться, чувствуется, что между двумя талантливыми музыкантами намечается разлад. Не из-за соперничества или конкуренции между ними, а по причине очень глубокого различия во взглядах на музыку. Дебюсси, с его вольным гением, не причисляет себя ни к одной школе. Он — воплощение беспредельной чувственности, буйного, искрящегося искусства. Между тем Шоссон, со всей своей чувствительностью и оригинальностью, больше подчиняется правилам и строгим принципам своего учителя Сезара Франка. Дебюсси не любит Франка и всегда называет его исключительно «фламандцем». Еще в 1913 году, задолго до смерти Шоссона, Дебюсси с сожалением выскажется о губительном влиянии его обучения на сочинителя «Короля Артура». «Его естественные изящество и ясность сталкивались со строгостью чувств, лежащей в основе эстетики Франка», — говорил Дебюсси.

Он не переставал предостерегать Шоссона: «Вы подвергаете свои идеи такому сильному давлению, что они больше не смеют являться вам, поскольку боятся, что непристойно одеты. Вы не даете себе свободы, а главное, вы как будто не позволяете воздействовать на свою фантазию тому загадочному, что заставляет нас находить точное выражение чувств. Тогда как упорный и настойчивый поиск, конечно, только заглушает их».

Шоссон прекрасно осознаёт это. Он, с присущей ему скромностью и проницательностью, отвечает, что его озабоченность, безусловно, объясняется его работой в Национальном музыкальном обществе: «Концерты там иногда походят на экзамен на докторскую степень. Приходится доказывать, что владеешь своим ремеслом. Это большая ошибка».

Поэтические предпочтения двух композиторов тоже не согласуются между собой. Если Дебюсси — безусловный поклонник Малларме, то Шоссон, также привязанный к мастеру чистой поэзии, принимающий его у себя и наносящий ему визиты на улицу Рима, ни разу не положил на музыку ни одного его стихотворения. Он считает, что в его стихах «слишком много топазов».

По мере того как отношения между Шоссоном и Дебюсси охлаждаются, Лероль, с энтузиазмом принимавший участие в создании оперы «Пеллеас и Мелизанда», все больше сближается с Дебюсси, что ни в коей мере не сказывается на его верной привязанности к Шоссону. Но мало-помалу Лероль займет рядом с Дебюсси место друга, прежде принадлежавшее Шоссону, постепенно отдаляющемуся и окончательно разорвавшему отношения под предлогом скандала с помолвкой композитора и Терезы Роже, а также притворного самоубийства его любовницы. Этого Дебюсси не простит ему никогда.

Когда в 1897 году Ренуар пишет сестер Лероль за роялем, Шоссон только что закончил сочинение своего опуса номер 25, «Поэмы для скрипки», родившейся под его пальцами почти без усилий. Его биограф Жан Галлуа напишет по этому поводу, что «прежние пережитые тревоги вылились в мощную творческую силу». Этот «Гимн торжествующей любви» [15] , который Шоссон давно вынашивал и довел до совершенства, своей музыкальной силой поразила даже Дебюсси. В лирическом слиянии скрипки с оркестром слышится то, что Жан Галлуа, искушенный музыковед, определяет как «одновременно безрассудную и духовную песнь любви».

В сорок два года Шоссон находится на пике своей музыкальной карьеры. В семье, после рождения в июле 1896 года пятого ребенка, Лорана, царит безоблачное счастье.

Никогда он так спокойно не воспринимал слова всегда сурово встречающих все его новые произведения критиков. В том же году Морис Дени расписывает в пастельных тонах потолки в его доме на бульваре Курсель: «Весна» и «Терраса в Фиесоле» навевают ему воспоминания об отдыхе в Италии, на этот раз без семейства Лероль, но в компании не менее гармоничной пары — Мориса Дени, «наби красивых икон» [16] , и его жены Марты. Все собраны в одном доме или, скорее, дворце, окруженном розами, арендованном на холмах Тосканы. Вилла называется «Папиньяно».

Осенью 1896 года в связи с концертом в Испании, на котором он впервые сыграл свою «Поэму» вместе с Эженом Изаи, исполнявшим партию скрипки, и каталонским оркестром Барселоны, дирижером которого был Матье Крикбом, он отправляется с Жанной в романтическое путешествие, на этот раз без детей. Он пишет Леролю письма, полные счастья. Однако в такой благодушной атмосфере он испытывает странное желание переписать свое завещание, чтобы уточнить в нем, что наследует его супруга. С вокзала Ла Рош он отсылает своей теще, мадам Эскюдье, к которой питает сыновние чувства, текст завещания, сопровождая его словами: «Возможно, это не слишком торжественно, и само место не располагает к излияниям чувств. Но думаю, что оно законно. У меня нет никакого намерения сломать себе шею. Если таковое со мной случится, это будет не по моей воле. А пока нежно целую вас. Ваш сын Эрнест Шоссон. Р. S.: Страшное предчувствие».

Этот человек твердо стоит на земле. Среди художников и мечтателей он выглядит белой вороной. С суровым лицом первого ученика в классе он смотрит на жизнь, как на вечное соревнование. Один из лучших учеников Политехнической школы своего выпуска, с дипломом престижной Горной школы, Артюр Фонтен всё и всех людей вокруг себя оценивает, исходя из одного строгого критерия: превосходство. У него незаурядная сила воли, но он — индивидуалист, движимый честолюбием, работающий с такой страстью, что в сутках ему не хватает часов. В семье его охотно приводят в пример: его обязанности и ответственность высокого чиновника обеспечивают ему особый статус в мире, полностью подчиненном искусству, в котором живут два его свояка — Лероль и Шоссон. Ведь он женился на Мари, самой молодой из трио Эскюдье — младшей сестре Мадлен Лероль и Жанны Шоссон.

Он среднего роста, шатен, со светлыми усами и сероголубыми глазами, не лишен изысканности в манерах.

Он мало говорит и много думает. Не потому ли, что в личной жизни принуждает себя к сдержанности, неотъемлемой от его обязанностей высокопоставленного чиновника? Также он избегает высказывать свое мнение, если оно не основывается на железных аргументах, и остерегается любых несвоевременных суждений.

Он обладает осторожным и взвешенным умом. На службе, так же как и в семейных делах, ему часто приходится примирять противные стороны, добиваясь воцарения гармонии. Ничто не нравится ему больше, чем способствовать всеобщему миру, будь то на государственном уровне или на частном. Он мог бы стать блестящим дипломатом, как Филиппа Вертело. Он умеет ходить по самым бурным морям, сохраняя хладнокровие. Кажется, ничто не способно поколебать его, ведь он опирается на крепкие убеждения: католическую веру и веру в Республику. В то время когда вся Франция спорит по поводу отделения церкви от государства, он пламенно служит обеим сторонам. Бывший ученик иезуитского коллежа, он прилагает немало усилий, стремясь не предать ни одно из своих убеждений. Но он спокойно думает об их разделении: оно не помешает ему с тем же рвением, вопреки всем возможным расколам, продолжить служить и церкви, и государству.

Такие суровые моральные принципы озаряют его, будто ореол. Если кто-нибудь и заслуживает ордена Почетного легиона (злые языки утверждают, что он снимает его, только когда ложится спать), так это он. Став офицером Почетного легиона в тридцать четыре года, он очень быстро продвинулся по службе и в 1906 году получил звание командора.

По образованию инженер, долгое время занимавший пост в Аррасе, что в департаменте Па-де-Кале, он поступил на государственную службу так, как другие идут в семинарию. Под его попечением до конца его дней оставались Министерства торговли и труда. Образ его жизни был очень далек от яркой и насыщенной жизни Лероля и Шоссона, которую украшали своим искусством Пьер Луис или Дебюсси, и которую Ренуар, и не он один, согревает своим теплом.

Большую часть своего времени Фонтен проводит в душной атмосфере плохо освещенных масляными лампами и дурно обставленных неудобных кабинетов. Комната, которую он занимает в Министерстве труда, лишена всякой пышности: ни позолоты, ни ковров, ни гобеленов. Чтобы сделать поярче служебное время своих сотрудников, малооплачиваемых писцов в люстриновых пиджаках, он на свои средства купил красивые часы на постаменте, которые установил в холле, на входе в министерство.

Фонтен не щадит и самого себя: как дисциплинированный человек, он всю жизнь приходит на службу в восемь часов утра, иногда даже в семь. Обедает он дома, давая себе короткую передышку, продолжающуюся не более двух часов, включая время на дорогу. Потом он возвращается к своим министерским обязанностям и работает до семи вечера, иногда дольше — такое случается, когда его мучает какой-то вопрос. В его обязанности входит высказывать свое мнение и давать рекомендации на предмет того, в чем он считается во Франции одним из крупнейших специалистов: о труде. Для этого он изучает досье, имеющие отношение к гражданскому обществу, юридические тексты, административные отчеты, экспертные исследования по самым острым французским проблемам, таким как «гигиена в швейных цехах» или «несчастные случаи на заводском производстве». Он читает и документы граничащих с Францией стран: Германии, Швейцарии или Великобритании, — ведь чтобы лучше понять, нужно сравнивать. Он — фанат статистики. Для различных исследовательских обществ, членом которых он является, он будет устраивать конференции по данной проблеме и выступать на них, например на тему «Статистика и анкетирование».

Он верит в силу и правду чисел, которыми пользуется, чтобы обосновать свои идеи. Он прагматичен и современен. Не только своим методом работы, опережающим время, не только способом своего мышления — статистика и международные сравнения, но своими идеями.

Это человек согласия и социального прогресса. В эпоху, когда для трудящихся не существует ни лимитированного по времени рабочего дня, ни воскресного отдыха, ни ежегодного отпуска, когда семь дней в неделю они работают, как проклятые, и не могут рассчитывать ни на какую помощь, за исключением редких частных инициатив хозяев, пользующихся безудержной и бесконтрольной властью, Артюр Фонтен сражается за улучшение условий их труда. По его мнению, в данном случае речь идет о злоупотреблениях капиталистов. Всю свою жизнь он не перестанет бороться, полностью посвятив себя рабочему вопросу, требуя, чтобы государство вмешалось и приняло законы по волнующим его проблемам: защита детей, женщин, так часто эксплуатируемых и приносимых в жертву во имя выгоды; развитие системы обучения, гигиена, нормальная обстановка в цехах; возмещение ущерба в результате несчастного случая на производстве; учреждение обязательного выходного дня по воскресеньям. Он даже выступает за право на забастовку. Его смелая, новаторская программа, задуманная, по его собственному выражению, для того, чтобы «защитить слабых», раздражает многих членов Национального собрания и выливается в приобретение не только друзей, но и врагов. Любимые им темы, в частности, введение воскресного выходного, сближают его с родственниками его жены: Полем Леролем (братом Анри Лероля) и Полем Эскюдье (братом Мадлен Лероль), депутатом и мэром парижских округов. Они тоже вовлечены в борьбу.

Когда парламент в 1901 году, после многолетних дискуссий, докладов и внесения поправок, проголосует за десятичасовой рабочий день, а в 1906 году примет закон об обязательном выходном дне, оба достижения будут плодами усилий Фонтена.

«Еженедельный отдых представляется мне одной из самых насущных и самых естественных потребностей рабочего. Необходимо, чтобы рабочий мог восстанавливать свои силы после недельного труда, еще более необходимо, чтобы во время отдыха у него находилось время выполнять свои обязанности отца семейства, гражданина, время на интеллектуальные развлечения. Это придаст смысл всей его жизни. Нужно быть человеком, а не инструментом, чтобы жить своей жизнью и одновременно жизнью общества» — такие передовые идеи защищает этот высокопоставленный чиновник.

Они продиктованы его христианскими убеждениями. Он — глубоко верующий католик, так же как

Лероль, Шоссон и его собственная семья — одна из его сестер стала монахиней ордена Сестер милосердия в монастыре Сен-Венсан-де-Поль. Он пытается буквально следовать заветам Евангелия, к своим министерским обязанностям он подходит, как Христов воин. Он — обладатель солидного состояния. Унаследовав процветающее семейное предприятие, специализирующееся на выпуске строительных материалов, в частности прессованных и слесарных изделий, он совместно с братьями стал собственником дома № 181 на улице Сент-Оноре, где и расположилась администрация его компании. Кроме того, он владеет доходными домами и крупным пакетом ценных бумаг в акциях и облигациях. Он мог бы спокойно жить на ренту, заботясь только о собственном комфорте. Его старшие братья Анри и Эмиль управляют их предприятием, таким известным и уважаемым в своей отрасли, что ему доверили поставку прессованных изделий для реставрации дворцов Сен-Жермен-ан-Лэ и Шамбор, а также для реконструкции парижской ратуши.

Сам Фонтен не занимает там никакого поста, хотя получает доход в виде арендной платы за здание на улице Сент-Оноре. Но он не довольствуется жизнью обычного рантье. Он всегда знал, что такое труд, а в жизни руководствовался понятиями долга и справедливости. Баловень судьбы, он считает, что должен помогать тем, кому повезло меньше, обездоленным, слабым. Его братья на семейном предприятии следуют тем же принципам милосердия: дом Фонтенов организовал что-то вроде кассы взаимопомощи для поддержки работников в случае болезни или ухода на пенсию, ею также могли воспользоваться вдовы, вынужденные содержать свои семьи на одну зарплату. Она пополняется одновременно из взносов работников и, большей частью, благодаря участвующим в ней собственникам. Четверо братьев Фонтен играют роль интеллектуальной движущей силы, придерживаются одних и тех же гуманистических, реформаторских взглядов, далеко не ограничивающихся духом благотворительности. Их можно было бы назвать левоцентристами, если бы это выражение не устарело. «Левее Пуанкаре, правее Жореса», как справедливо пишет об этом в своем подробнейшем исследовании Мишель Куэнтепа, биограф Артюра Фонтена. Братья не примыкают к радикал-социалистам, решительно настроены против коллективистов, но противостоят и точке зрения торжествующего либерализма. Люсьен, самый младший из четверых, организовал филиал предприятия на Дальнем Востоке, он открыл контору в Тонкине [17] . Он ближе других к Артюру, привлекшему его к своей борьбе за интересы рабочего класса, вместе с ним состоит в разных филантропических обществах, где спорят о социальном прогрессе.

Марсель Пруст, который был особенно дружен с Люсьеном, отчасти вдохновлялся личностью Артюра Фонтена, создавая своего героя Леграндена в романе «По направлению к Свану». Несмотря на то, что он также придал ему черты старого друга своего отца Анри Казалиса, поэта-символиста, на некоторых страницах его эпопеи «В поисках утраченного времени» угадывается элегантный и пламенный образ Фонтена.

Руководитель Комитета по труду, в создании которого он принимал участие и где сначала был заместителем, известен своими передовицами в общественно-политических изданиях, является членом фонда «Musee social», Парижского статистического общества, близок к Республиканскому союзу, которым руководит Вальдек-Руссо, и основанной в 1895 году Свободной коллегии общественных наук. Эти закрытые сообщества, предназначенные только для элиты — парламентариев, высокопоставленных чиновников, членов научных обществ, — составляют влиятельную сеть, в которой Фонтен находит опору.

Вплоть до своей женитьбы на Мари Эскюдье, которая откроет ему двери в совсем иной мир, среди знакомых, да и друзей дядюшки Артюра были только горные инженеры, видные деятели Республики и кое-кто из руководителей синдиката металлургической промышленности, озабоченных, как и он, борьбой за справедливость. Большинство из них неизвестно широкой публике, они властвуют, не выходя из тени. До своего прихода в семью Лероль-Эскюдье-Шоссон и задолго до того, как он начал регулярно посещать художников из их круга общения, среди людей, с которыми он встречался чаще всего и с которыми не разорвал многолетних отношений, были Поль де Русье (социолог, работы которого регулярно печатались в журналах Министерства труда), Леон де Селак (будущий генеральный секретарь Центрального комитета судовладельцев) и Робер Пино (очень активный предприниматель из синдиката металлургической промышленности).

У Артюра Фонтена много связей, много компетентных и высокопоставленных знакомых, однако до женитьбы у него был один-единственный друг — Поль Дежарден, будущий основатель знаменитых литературных декад в Понтиньи. «Ум Сократа, — пишет о нем аббат Мюнье, — но говорит слишком напыщенно». Он — выпускник Эколь Нормаль [18] , учившийся вместе с философом Бергсоном и Жоресом, преподает литературу в колледже Станислас и публикует в периодике статьи высокого духовного содержания. Его бойкое перо воспевает моральные ценности, которые уважает и Фонтен: справедливость, право, добро, любовь к ближнему. В 1891 году, когда они познакомились, Дежарден опубликовал сборник очерков, напечатанных в газете Le Journal des de bats под названием «Долг в настоящем».

Этот молодой обеспеченный католик, выходец из той же социальной среды, что и Фонтен, превозносит верховенство морали, которая должна распространяться на все сферы, от семьи до производства и от политики до религии. В тот момент, когда папа Лев XIII публикует две энциклики «Rerum novarum» [19] и «Среди забот» (1891 и 1892 годы), он призывает к моральному подъему и духовным исканиям. Как не поладить ему с Артюром Фонтеном, целостной личностью, верящей в самопожертвование ради помощи слабым, и строящей собственную жизнь на основе веры в лучший мир? Они часто встречаются, обмениваются письмами, делятся своими взглядами на жизнь, больше похожими на убеждения, разделяемые обоими. Их общение, неотделимое от их взглядов, можно кратко передать словами Поля Дежардена, сказанными им в одном из писем: «Несмотря на то, что какие-то мои взгляды меняются или, скорее, развиваются, я по-прежнему люблю вас, как одного из моих друзей, несхожесть с которым создает между нами самую большую гармонию, и как самого лучшего из них».

Их дружбу скрепляют семейные узы. Люсьен, младший из братьев Фонтенов, женат на Луизе Дежарден, младшей сестре Поля. К несчастью, она умрет от брюшного тифа, заразившись во время поездки в Тонкин.

Именно через Абеля Дежардена, самого младшего брата Поля и однокашника Робера Пруста по медицинскому факультету, Марсель Пруст, старший брат Робера, познакомится с семьей Дежарден, а потом, вполне естественным образом, с семейством Фонтен.

В эти годы ими движет создание организации, способной консолидировать и распространять идеи, которые они хотят сделать своим ударным оружием. Название говорит о ее программе: Союз в поддержку нравственных действий. Философ Жюль Ланьо является одним из его основателей и теоретиков, как и капитан Лиоте, будущий маршал, автор работы «Социальная роль офицера», а также пастор Шарль Вагнер, автор книги «Молодость», в будущем основатель либеральной протестантской церкви. Именно Ланьо лучше всего определяет спиритуалистические намерения этой небольшой группы, движимой верой в реформы: все они жаждут «воскресения души». Выступая против продвижения материальных ценностей в обществе конца XIX столетия, против позитивизма и коллективизма, а также против сомнений и замешательства, в которых, как им кажется, погрязла правящая элита, они попытаются собрать вокруг себя свежие силы, с надеждой и верой мечтающие о более справедливом мире, царстве гармонии, покоя и взаимного уважения. В каком-то смысле это должен быть светский орден внутри Республики, осеняемый светом веры.

Союз в поддержку нравственных действий собирается один раз в две недели в любезно предоставленном в его распоряжение доме Фонтена на улице Сент-Оноре. Позднее, когда число его участников станет слишком велико для этого дома, он переместится в здание, находящееся в тупике Ронсен. В роли управляющего и казначея Союза выступает Люсьен Фонтен. Артюр — член административного совета и редакционной коллегии выпускаемого Союзом бюллетеня Bulletin pour Vaction morale.

В эти годы набирает популярность дело Дрейфуса, начавшееся в 1894 году. Члены Союза, «братья-моралисты», как окрестил их Пруст, надеются на мирное завершение процесса. Он станет для них испытанием, а с учетом того, что вся Франция будет вовлечена в ожесточенные споры, приведет к столкновениям во время бурных и агрессивных заседаний, во время которых многие перессорятся друг с другом.

Дружба Фонтена и Дежардена выйдет из этой гражданской войны целой и невредимой. Тот и другой — ревизионисты, хотя Фонтен был им с момента вынесения приговора Дрейфусу. Когда Золя в январе 1898 года публикует свой памфлет «Я обвиняю!», он уже не сомневается в своих убеждениях, и Дежарден присоединяется к нему.

На фоне дрейфусаров первой волны он отличается умеренностью, по зрелому размышлению он склоняется к признанию вины капитана Дрейфуса, но считает, что справедливость была поругана. Процесс, проведенный заведомо настроенным против Дрейфуса трибуналом, должен быть отменен. Фонтен на свой манер будет сражаться в кулуарах парламента и министерских кабинетах, пытаясь повлиять на исход дела и убедить тех, кто стоит у власти. Не высказываясь публично — он обязан сдерживаться! — он сумеет решительно ввязаться в схватку. Его идеи совпадают с убеждениями семьи его жены, поскольку все представители клана Лероль-Эскюдье-Шоссон — убежденные дрейфусары. В этом идеально спевшемся семейном хоре раздаются два не согласных с ним голоса: голоса гостей, близких друзей семьи, Эдгара Дега и Поля Валери, высказывающих антидрейфусарскую точку зрения. Но ни один спор не потревожит обедов на улице Дюкен или на бульваре Курсель, где мягкость — правило хорошего тона. Так же, как и в доме Фонтена, поборника всеобщего мира.

Если для Артюра Фонтена высшая ценность — освященная верой мораль, то труд для него — миссия. Он посвятил ему свою жизнь. До такой степени, что никогда не думает ни о досуге, ни об отдыхе.

Этот за многое несущий ответственность инженер, в чьем расписании редко сыщешь свободный час, неловко ощущает себя в гостиной. Он старается избегать светских обязанностей, как и всего, что вынуждает его терять время. Насмешники уверены, что он работает даже во сне. А если он видит сны, то, должно быть, это длинные рукописные доклады своим начальникам, проекты законов, составленные в должной форме, аргументированные циркуляры, адресованные министрам для продвижения его идей и для того, чтобы направить

Францию по правильному пути, недаром же Фонтен мечтает о должности президента сети железных дорог. Будучи человеком воспитанным, он не злоупотребляет своей властью, однако он иногда может остановить поезд, чтобы выйти на нужной станции, даже если состав следует через нее без остановки. Впрочем, это им делается только для того, чтобы выиграть время или не отстать в гонке, в которую превратилась его жизнь.

Ни женитьба в 1889 году на Мари Эскюдье, ни шестеро детей, которых она ему родила за десять лет, не замедлили его рабочего ритма. У них четверо сыновей и две дочери: Жан-Артюр, Филипп, Шарлотта (умершая в младенчестве), Жаклин-Ноэль и, наконец, Дени, родившийся в 1897 году, когда была написана картина Ренуара.

Мари Фонтен, самая «пикантная» из сестер Эскюдье, с невинным личиком, обладательница чудесного сопрано, еще молода — в 1897 году ей всего тридцать два года, но она выглядит уставшей, ее лицо омрачено грустью, которую никто не видел тогда, когда она жила в доме родителей. Она потеряла свежесть, удачно замеченную Леролем, когда он в 1885 году писал ее портрет. На нем она изображена в профиль, в той же позе, что на знаменитой картине «На хорах», поющей с партитурой в руках.

Тогда, со своей тонкой талией, длинной шеей, постановкой очаровательной головы и курносым носиком, она была самой красивой, самой неотразимой из сестер Эскюдье. С букетиком живых ромашек за корсажем она выглядела даже несколько вызывающе. Хотя она все еще поет, окруженная детьми, она не так радостна и смешлива, как прежде. Теперь она жалуется на усталость, мигрени, боль в спине и в животе, что ее утомили повторяющиеся беременности и роды. Она в глубоком кризисе. Она лечится, уезжая на воды, где к ней присоединяются мать и сестры, занимающие летние резиденции. Две ее сестры, Мадлен Лероль и Жанна Шоссон, никогда не расстаются со своими мужьями. Они всегда сопровождают их в поездках, будь то Венеция или Вель-ле-Роз в Верхней Нормандии. Они — неразделимые семейные пары. Мари почти всегда уезжает одна — с детьми, но без мужа. Из-за своей работы Артюр Фонтен остается в Париже. Он вместе с коллегами из Министерства труда ездит только на международные конгрессы, в Берлин, Цюрих, Базель, Кельн или Брюссель, где проводит деловые встречи. Он чаще путешествует за границей, чем по Франции. Он берет лишь две недели отпуска в сентябре, когда присоединяется к жене и детям. Он работает семь дней в неделю, не позволяя себе никакого отдыха, даже в воскресенье — того отдыха, которого он добивается для рабочих. У него нет других развлечений, кроме мессы и воскресного обеда после нее.

В Париже семейство Фонтен сначала живет на улице Матюрен, где селятся почти все высокопоставленные чиновники, в домах которых регулярно бывает руководитель Комитета по труду.

В 1900 году они переедут в другой округ, в дом номер 2 по авеню Вийар: богатое здание, только что отстроенное на углу авеню Бретей, фасад которого выходит на Дом инвалидов. Удобства в новом жилище кажутся необыкновенными для той эпохи: две оборудованные ванные комнаты и ватерклозет для слуг — большая редкость для того времени. В семье Фонтен служат лакей, горничная, кухарка и няня. Мари не нарадуется на новый дом: здесь она в двух минутах ходьбы от улицы Дюкен, где находится дом Мадлен и Анри. Впрочем, авеню Вийар приютила также друзей Лероля, которых она хороню знает и ценит: Венсан д’Энди и Анри Дгопарк занимают квартиру в доме номер 7, стоящем напротив, — в теплое время года через открытые окна года можно услышать их музыку. Кроме того, здесь же живут граф и графиня Робер де Бонньер. Для Артюра Фонтена дом хорош тем, что стоит всего в нескольких минутах ходьбы от его министерства, расположенного на улице Варенн. Он сможет сократить свой обеденный перерыв на два часа, которые прежде терял на дорогу. Отныне он ежедневно ходит пешком. Особенность дома номер 2 по улице Вайар еще и в том, что прямо над квартирой Фонтена живет его министр Александр Мильеран, который однажды станет председателем совета министров, а затем президентом Франции, радикал-социалист, с которым Артюр ладит лучше, чем с представителями правого консервативного крыла. Чиновники приглашают друг друга на обед, переходя с этажа на этаж в компании общих знакомых, серьезность и важность которых не радуют Мари.

Погружаясь в неврастению, она думает только о том, чтобы подышать воздухом вместе с детьми, сестрами или подругами. Неважно где, в деревне или на морском побережье, лишь бы подальше от Парижа. Как можно дальше от ее безупречного мужа, вызывающего у всех зависть, но рядом с которым она увядает, как поблекший цветок. Среди мест для отдыха у нее есть свои предпочтения: курорты Аркашон и Биарриц на юго-западе Франции.

Там мягкий климат и вечно праздные люди, зрелище, которое для нее непривычно и приятно. Но главное, что она — на другом конце Франции. Здесь она вне досягаемости одержимого работой мужа, которому не приходит в голову присоединиться к ней, даже изменив направление поезда.

Он, несомненно, предпочел бы, чтобы она почаще посещала строгий дом его собственной семьи в Мерсене, в департаменте Эна, в Пикардии. Это ближе к Парижу, доступнее. Он мог бы приезжать туда вечером в субботу и проводить там воскресенье, захватив с собой документы. Он с удовольствием общается там с братьями, как в детстве. Эти края оставили свой отпечаток на личности Фонтена, не расположенного к веселью и ласке. В большом парке, деревья которого добавляют мрака суровому пейзажу, дети радостно играют, тогда как Мари предается меланхолии и мечтам — о лазури, об океане и романтической любви.

Женитьба ввела Артюра Фонтена в мир, который должен казаться ему таким же экзотическим, как неведомая Папуазия. В доме Лероля и Шоссона все иначе. Никто не работает, или работает так мало, что не стоит об этом упоминать. И уж точно никто не занимается такими серьезными вещами, как Артюр Фонтен. Круглый год все отдыхают, даже в Париже. А если уезжают, то вместо тяжелых папок увозят с собой скрипки, кисти и банки с красками. Прибыв на место, среди красивой обстановки, которая должна создавать приятное настроение, они снова садятся к фортепиано, от него некоторые члены семьи не отходят целыми днями. Все играют, сочиняют, поют, иногда даже танцуют, словно стрекоза из басни. Сам Фонтен не танцует и даже ненавидит балет.

Члены двух семейств, помимо занятий музыкой и живописью, также играют в мяч и крокет, катаются на лодках, гуляют. А то и просто наслаждаются послеобеденным отдыхом.

Если Союз в поддержку нравственных действий вдохновляется янсенистскими идеями, предписывающими аскезу, отказ от фривольности и излишеств, то в кругу родственников своей жены Артюр сталкивается с миром, полным искушения. Его новая семья полна красоты и наслаждений. Он почти готов заподозрить, что эти богатые католики предпочитают эстетику этике и красоту добру. Если бы он не был уверен, что разделяет их моральные, религиозные, семейные и гражданские убеждения, вплоть до дела Дрейфуса, он мог бы их строго осудить. Но их поведение в семье и с друзьями, их великодушие, их прямота и лишенный лицемерия христианский дух быстро успокоили и приручили его. Он не считает Леролей и Шоссонов фарисеями.

Он сразу же проникся дружескими чувствами к Анри, художнику, написавшему фрески для церкви Сен-Франсуа-Ксавье, прихожанином которой он позже станет. Фонтену нравятся доброта и свет, которым Анри озаряет все вокруг себя. К другому свояку, Эрнесту Шоссону, он испытывает чувство иного рода: он угадывает в нем уязвимого человека, мучимого метафизическими идеями. Он хотел бы помочь ему, но им не хватает дружеского согласия. Никогда они не будут так близки, как Лероль и Шоссон. Или как он сам и Дежарден.

В семействе жены у него есть солидный союзник в лице «королевы-матери»: мадам Филипп Эскюдье, урожденной Каролины Гратьен, чьим третьим зятем он стал. Она скончается только в 1923 году, похоронив двух из них. Он называет ее «матушка». Она же, делая для него исключение, называет его «сын мой». Это ее любимый зять, как она полагает — идеальный.

Для нее он останется таким навсегда, даже после разрыва с Мари. Тогда «матушка» примет его сторону, отвернувшись от собственной дочери. А поскольку ее муж, Филипп Эскюдье, предпочитает литературе и искусству рыбную ловлю, она находит замену его обществу в придающей ей силы компании трех своих зятьев, особенно выделяя третьего.

Артюр Фонтен — воплощение всех качеств, которых только может желать мать для своей дочери. Он выглядит импозантным благодаря своему состоянию, своему блестящему положению в обществе, своей высокой должности, своим связям, своим обязанностям, не говоря уже о его большом уме. Он элегантен, в нем чувствуется порода, у него приятная внешность, и, еще одно преимущество, он пользуется влиянием. Чего же больше желать? Между тем, впервые появившись на улице Дюкен, в салоне, где картины и скульптуры не служат элементами декора, а живут своей жизнью и неотделимы от семьи, Фонтен испытывает глубокое потрясение. Он моментально осознает свое невежество, понимая, что ему чего-то недостает. Он ощущает себя таким же бедным, как библейский Иов.

То же впечатление остается у него от дома Шоссона, где музыка и голоса, взлетая вверх, будто бы попадают в рай, изображенный на потолке Морисом Дени, где три грации — его жена с сестрами — танцуют среди листвы.

До женитьбы все это проходило мимо него. До того, как он взял в жены Мари Эскюдье, он никогда не испытывал тяги к музыке, живописи или поэзии. Для дипломированного инженера, увлекающегося интеллектуальными и духовными спорами, это была неизведанная земля. Но сладкое жало искусства поразит и его…

Во времена, когда было так сложно заполучить телефонную линию, трудоголик Артюр Фонтен стал обладателем целых семи — по одной на каждую из сфер своей деятельности. А вскоре он сможет добавить к ним восьмую для своей новой страсти: искусства.

Пребывание в домах Лероля и Шоссона станет для него хорошей школой. Пройдет немного времени, и он разовьет в себе вкус. Он быстро учится. Вооружившись методом, который так хорошо помогал ему решать общественные вопросы, она начнет с упорством посещать выставки, музеи, концерты. Он не примет только танца, испытывая неприязнь к оголенным телам на сцене. Встреч с Лои Фуллер, которую писал и фотографировал Лероль, он избегает, словно она — языческий идол. Что касается всего остального — живописи, музыки и поэзии, — он проявляет усердие неофита, что позволит ему вскоре разделить со свояками их любимое увлечение — коллекционирование. Фонтена отличает от Лероля и Шоссона только то, что он — не художник. Хотя Артюр не является центром творческого кружка, в его душе горит не менее яркое пламя.

Он воспринимает завсегдатаев домов на улице Дюкен и бульваре Курсель, следуя выражению «друзья моих друзей — мои друзья». Он помогает деньгами Дебюсси, присутствует на прослушивании сцены смерти Пелле — аса в доме Лероля, аплодирует ему изо всей силы, сидя в первых рядах в концертных залах. Счастливый, он хлопает вместе с Луисом, Валери, Малларме и семьей своей жены в полном сборе. Амурные приключения Дебюсси не отразятся на дружбе композитора и Фонтена. Даже смерть Шоссона не разлучит их. Одновременно, пусть и не обладая совершенным музыкальным вкусом, Фонтен становится внимательным слушателем всех композиторов, которых связывает с Леролем и Шоссоном общее стремление к новаторству. А с Венсаном д’Энди и Анри Дюпарком Артюр соседствует на авеню Вийар…

Что касается поэзии, то он завязывает отношения с Полем Валери, Анри де Ренье и Андре Жидом, с которыми отныне регулярно встречается. Ему близок Поль Клодель, чья вера трогает его, а стихи — захватывают. Они переписываются, когда по служебным причинам поэт оставляет Париж. Их письма пересекают моря — Клодель жил в Китае, Японии, Америке… Фонтен, нашедший в Клоделе такого же верующего, как и он сам, собеседника, завязывает еще более близкие отношения с Франсисом Жаммом, еще одним христианским поэтом, говорящим более понятным языком, воспевающим природу и простые радости жизни. Фонтен обожает его и считает своим вторым ближайшим другом — после Поля Дежардена. Его, как удар молнии, сразили наивные стихи Жамма. Они познакомились в 1896 году в доме Шоссона, когда поэт читал вслух свое творение «Однажды». Фонтен читает все произведения Жамма, по его собственному выражению, «набожно, с любовью» и не жалеет похвал в его адрес. Он знает наизусть отрывки, которые охотно читает в салонах, чтобы удивить приглашенных. Например, фрагмент из поэмы «Поэт и птица» (1899):

Пусть это не лучшее произведение Жамма, зато оно посвящено Фонтену.

Он, который из-за работы терпеть не может покидать Париж, много раз наведывается в Ортез, что неподалеку от По (чего не сделал бы ради своей жены), навещая поэта, живущего там со своей престарелой матерью.

Их усердная переписка полна интимной доверительности, признаний. В ней Фонтен приоткрывает завесу своей молчаливой души, изливает мучающее его беспокойство, которое он тактично держит втайне, скрывая его под маской успешного в обществе человека. Но он скромнее Жамма, склонного к откровениям. Поэт часто просит его об услугах, которые Фонтен пытается удовлетворить, используя свои «высокие» знакомства. Их дружба, очень скоро превратившаяся во взаимную эмоциональную привязанность, делает их соучастниками проектов, выгодных для Жамма и тешащих самолюбие Фонтена. Он счастлив и горд быть другом поэта, ему нравится играть роль «доброго самаритянина». Он помогает художнику, живущему в провинции, и известности которого он способствовал в Париже. Он становится его литературным агентом, помогая публиковать еще малоизвестные произведения. Он обращается в газеты и литературные журналы, добиваясь издания стихов Жамма, в которых как будто еще живет душа ребенка. Также он примеряет на себя роль свата, пытаясь женить этого отчаявшегося влюбленного. Мадам Жамм действительно потребовала, чтобы ее сын порвал с «Маморой», девушкой, которую он любил, «дикаркой», как он ее сам называл в письмах. К тому же она — еврейка, что недопустимо для его матери, ревностной католички. С разбитым сердцем влюбленный Жамм решает как можно быстрее жениться на первой попавшейся девушке, которая согласится выйти за него замуж. Но все претендентки, к несчастью, одна за другой отказывают ему. Фонтен найдет ему идеальную супругу. Жинетта Генорп, которую он отыскал в Мерсене, в своей родной провинции, хороша во всех отношениях. Она безупречная католичка, все еще живет вместе со своей матерью, вдовой военного. В 1907 году она станет мадам Франсис Жамм. Фонтен будет свидетелем со стороны жениха, которому на тот момент исполнится тридцать семь лет (Фонтену в это время сорок два).

А Франсуа Лероль, племянник Анри Лероля, станет свидетелем со стороны Жинетты. Франсуа Лероль — сын Поля Лероля, курсант военной школы в Сен-Сире, которому суждено погибнуть в первые дни Первой мировой войны, супруг Антуанетты Пуайе, лучшей подруги Жинетты. Еще одна неожиданная связь с разросшейся семьей…

Что до живописи, то «новообращенный» в искусство высокий чиновник может, наконец, украсить свою роскошную квартиру картинами, которые засвидетельствуют его торжественное вхождение в узкий круг больших коллекционеров. Эти произведения принадлежат перу художников — друзей Анри Лероля и Эрнеста Шоссона. В доме Артюра можно увидеть главным образом работы Каррьера, Редона и Дени, а чуть позже — картины Вюйар. Он заказывает у них портреты своей семьи и себя самого. Некоторые из них сейчас находятся в музеях. Но в его доме, в его элегантной гостиной они превратились в своего рода зеркальную галерею: на стенах — сплошь лица жены, детей и его самого. Самая первая картина, «Мадам Артюр Фонтен», создана в 1894 году Эженом Каррьером в любимых художниках полутонах. Затем Каррьер пишет крупные полотна — «Артюр Фонтен с дочерью Жаклин» (сейчас картина находится в Амстердаме, в музее Ван Гога) и портрет одной Жаклин. Нежный и мягкий цвет, которым написаны она и Артюр, передает чувство отца к дочери. Он обнимает ее за плечи, как будто защищая. Однажды, когда ее мать уйдет из дома, Жаклин решит остаться с отцом. И, вероятно, из-за него же она никогда не выйдет замуж. Она полностью посвятит себя отцу, которого боготворит.

Сам Ренуар, видимо, писал портрет Мари Фонтен: об этом говорится в переписке Жамма и Фонтена, опубликованной одним из издательств, но упоминаний о нем нет ни в одном из серьезных каталогов.

Зато в семье Фонтен останется большой портрет «Жаклин Фонтен в детстве», а также два портрета ее матери, написанные Морисом Дени: «Мать и дитя у застеленной желтым кровати» и «Мать и дитя в Мерсене», оба датированы 1896 годом. Они изображают Мари Фонтен с маленьким Ноэлем, которому несколько месяцев от роду, и написаны в серо-голубых тонах. Но художники, которым позировала Мари, будто сговорившись, ассоциируют ее с желтым цветом. В желтый цвет окрашены ее одежды, цветок, украшающий ее блузу, также желтый. Желтый — цвет солнца, лета, сияния и радости, но также цвет предательства. Больше всего поражает большой портрет (размеры — 72,4 на 57,2 см), написанный Одилоном Редоном пастелью в загородном доме в Сен-Жорж-де-Дидон, неподалеку от Руайана, где Мари подолгу с удовольствием проводит время. На портрете она изображена в профиль, сидящая за вышивкой. На ней желтое платье. На вышивке тоже мелькает желтый цвет — это дорожка, узор которой нарисован Морисом Дени. Желтые оттенки заметны и на склонившихся к ней из вазы цветках, таких же изящных и хрупких, как вышивальщица. Мари любит вышивать так же, как любит петь. Шаль из белого кружева, невесомая на ее плечах, еще больше подчеркивает изящество ее позы. Она действительно очень красива, грациозна и чиста. Сегодня эта картина находится в музее Метрополитен, как и «На хорах» Лероля, для которого Мари когда-то позировала. Кроме того, Редон сделал два портрета Артюра Фонтена, один выполнен сангвиной (красным карандашом), а другой — углем. На последнем Фонтен читает в профиль, склонив голову, а уголь добавляет персонажу мрачности.

Больше всего портретов Мари написал Вюйар. На стенах салона их полтора десятка — пятнадцать портретов маслом, не считая пастелей и этюдов.

Мадам Артюр Фонтен в гостиной, за шитьем на фоне белой портьеры, перед зеркалом, перед камином, перед окном, за пианино, мадам Артюр Фонтен в розовом, мадам Артюр Фонтен в черном… На каждом из них где-то обязательно проглядывает желтое пятно — знак ее солнечной души, но также ее нераскрытый секрет. Даже когда она облачена в черное или розовое платье, даже когда за ее спиной день клонится к закату или когда она с вызовом прикалывает к корсажу оранжевый цветок, везде всегда присутствует желтый цвет. В 1899 году Вюйар написал два портрета Жаклин Фонтен, которая в ту пору была еще ребенком, в парке в Мерсене: «В саду, танцующая девочка» и «Женщины с детьми в саду». Последнюю Морис Дени купил непосредственно у Вюйара, ему полюбилась эта картина, изображающая на первом плане маленькую Жаклин в белом платье, а в глубине — Мари, стоящую у стены вместе с другой женщиной, вероятнее всего, одной из ее сестер.

Вюйар написал только один портрет супругов, датируемый тем же годом: «Месье и мадам Артюр Фонтен». Они сидят в своей гостиной друг напротив друга, на расстоянии. Их разделяет огромный смирнский ковер. Видно привычное убранство квартиры на авеню Вийар — медвежья шкура, круглый столик на ножке… Месье читает, мадам вышивает. Они не смотрят друг на друга.

В 1897 году, когда Ренуар пишет сестер Лероль за роялем, супружеская жизнь Фонтена близится к своему концу, хотя сам Артюр этого не замечает. Он думает, что «все идет хорошо», как пишет Франсису Жамму, и это, по-видимому, правда: каждому, кто их окружает, это очевидно. Фонтен, на самом пике своего карьерного и общественного успеха, обеспечивает своей жене приятную, комфортабельную и роскошную жизнь. На семейных обедах, когда Мари играет Шумана, его любимого композитора до Дебюсси, Фонтен восхищается ее очарованием.

Он думает, что она счастлива. Что она вся отдалась семейным радостям и делам, ведь у них шестеро детей. Фонтену кажется, что вокруг него царят порядок и покой, которыми он так дорожит, и в которых нуждается, чтобы думать и действовать. Он не допускает мысли, что его жена может не быть счастливой — у нее же для этого все есть. Ее усталость, мигрени, холодность он приписывает слабому здоровью. Уловки, к которым она прибегает, чтобы отстраниться от мужа, его самого, вероятно, устраивают, так как позволяют ему больше работать или читать по вечерам, когда дети уже спят. Он еще не знает, что в том же 1897 году, когда родился их последний ребенок, в его христианской и уважающей традиции семье разразится невероятный скандал: Мари Фонтен завела любовника. Что еще хуже, ее любовник — младший брат лучшего друга Артюра…