Его невозможно не заметить. В своих письмах Дега называет его «мой маленький рыжик». У этого играющего в Дон Жуана представителя золотой молодежи, с его рыжей бородой и рыжей шевелюрой, с гордой походкой и вызывающим видом, есть все, чтобы притягивать к себе взгляды. Ничто так жестоко не ранит его, как чужое безразличие. Он всегда громко разговаривает и постоянно готов ответить на вызов. Он считает, что шокировать лучше, чем быть незамеченным.

Луи, младший из братьев Руар, рожденный в 1875 году, стремится жить — всеми средствами. Жид называет его исключительно «малыш Руар», а обращаясь к Эжену, который старше Луи на три года, говорит о нем «твой юный брат». Луи тоже хочет утвердиться как личность. Ореол главы семьи, их великолепного отца, вынуждает, подталкивает Луи превзойти самого себя, но в то же время бросает тень на его собственные способности. В его душе, такой же мятущейся, как у Эжена, тревога и гордыня ведут бой не на жизнь, на смерть.

Обладая заслуженной репутацией спорщика, нарывающегося на ссоры, и всячески ее поддерживая, он остается самым сентиментальным. Из четырех братьев смерть матери больше всего ранила именно его. Когда ее не стало, Луи едва исполнилось одиннадцать лет. Стоит ли видеть в его лихорадочной гонке за женщинами желание найти замену любимой матери?

В его надменности ощущается уязвимость. В высокомерии — сомнение. Комплекс неполноценности под маской внешнего превосходства, способного вызвать раздражение или улыбку. Луи провозгласил себя аристократом, хотя в его венах нет ни капли голубой крови. Но он гордится своим орлиным носом — руаровским профилем, как говорят в семье, и утверждает, что унаследовал его от Генриха IV. Нет сомнений, что его монархические взгляды объясняются именно формой носа…

Луи Руар считает Великую французскую революцию несчастной и губительной для истории случайностью. Он, вероятно, не задумывался, что, не случись революция, его семья осталась бы в Вайи-сюр-Эн, где Руары из поколения в поколение служили нотариусами, пока Станислас Руар, прадед Луи, не записался в добровольцы, чтобы сражаться с контрреволюционерами в Вальми. Но Луи предпочитает помнить предков своей матери, семью Жакоб и Жакоб-Демальтер, известных краснодеревщиков при Людовике XV и Людовике XVI, а потом и при Наполеоне. Королевские лилии на собственном генеалогическом древе существуют только в его воображении, зато расцветают там всеми красками. Под влиянием отца он усвоил, что все люди искусства — истинные аристократы, а он, как и все его братья, происходит из уважаемого в художественной среде рода. Он сознает, что принадлежит к буржуазной элите — не финансовой, а той, чей интерес к искусству сближает ее со старорежимной аристократией.

Луи — элегантный, красноречивый, очень образованный, страстно увлеченный искусством и литературой молодой человек, не лишен обаяния и умело пользуется им в обществе.

Кристина Лероль видит в нем такие качества, как человеческое достоинство и мужественность. Преисполненный уверенности в своих интеллектуальных способностях, он легко увлекает тех, с кем встречается, но его излишне провокационное и самодовольное поведение быстро делает общение с ним невыносимым.

Жид в своем «Дневнике» постоянно цитирует его хлесткие высказывания, а также называет его опасным дуэлянтом, всегда готовым взорваться. Кристину, возможно, сначала забавляли пылкость его заявлений и горячность возражений. Вероятно, она не сразу заметила за блеском спесь. Но она сама очень импульсивная, любит смеяться и подшучивать над окружающими. Ее не пугают провокации Луи — Кристина, чистое и умное дитя буржуазной среды, понимает комичность ситуации. В отличие от своей мягкой и покорной сестры, сама она очень язвительна и не боится при случае привлечь к себе внимание. Кристина слывет остроумной девушкой, вдобавок ее нелегко усмирить.

Под внешностью воспитанной барышни скрывается непокорная душа — недаром же Ренуар называет ее чертенком.

У Луи, не сразу сдавшего экзамен на бакалавра, но все-таки получившего одобрение жюри после устной переэкзаменовки в ноябре 1895 года, больше возможностей понравиться Кристине, чем у любого зубрилы, слишком послушного и чрезмерно правильного. К тому же Луи, студент юридического факультета, разбирается и в том, что любит его будущая невеста, — в живописи и музыке, а также в литературе. Луи покоряет ее, читая стихи Верлена, любимые ею так же, как и им самим. Эффектно выглядит и признание в безоговорочной любви к Морису Барресу, чьи романы «Под взглядом варваров», «Свободный человек» и «Сад Беренисы» Кристина читала и многократно перечитывала.

Большой интерес в ней также вызывали его статьи, регулярно публикуемые в ведущих журналах. Баррес, отличающийся хорошим языком, в своих книгах зовущий читателей к неведомым берегам, в то время кумир молодежи. Кристина впечатлена, что Луи ставит его так же высоко, как и она. Луи тоже нравится это — писатель, чей яростный национализм он вполне разделяет, вызывает отклик в сердце той, которую все предназначают ему. Кристина — красавица из хорошей семьи и с немалым приданым, обладает всем, чтобы ему понравиться, в том числе повадками «чертенка».

В двадцать лет Луи подумывал о том, чтобы писать для какого-нибудь из журналов. Век большинства из них был недолог, но они всегда бурлили идеями и противоречиями. Таких изданий насчитывалось предостаточно, и Луи читал почти все с большим увлечением. Журнал L’Art littéraire, основанный в 1892 году Луи Лормелем и художником Эмилем Бернаром, будит в нем желание стать издателем или журналистом, пишущим об искусстве. К этому его подталкивает удивительный тандем: Альфред Жарри (автор пьесы «Король Убю», только что имевшей огромный успех в театре) и Леон-Поль Фарг (пока еще начинающий поэт). Они дружат давно, еще со времен лицея Генриха IV, где они также готовились к поступлению в Эколь Нормаль. Луи, как и все его братья получивший среднее образование в лицее Карно, поддерживает дружеские отношения с Фаргом. Помимо всего прочего, юный поэт отличается такой же рыжей шевелюрой, как и он сам. Вместе с Морисом Кремницем (поэтом, писавшим под псевдонимом Морис Шеврие), с которым неразлучен Фарг, они образуют, по меткому замечанию товарищей, «троицу рыжих».

Но поэзия Фарга лишь мимолетно заденет Луи, не оставив в его душе глубокого следа. Луи ищет себя, как ранее искал себя его брат. Он не знает, на что тратить свои силы, куда прикладывать энергию. Стать ли адвокатом? Поэтом, как Фарг? Романистом, как Баррес? Эссеистом и журналистом в искусствоведческих изданиях?

Иногда он даже видит себя археологом. Луи много читал Шатобриана, Флобера и Барреса, для которых Восток был не пустым звуком. Именно они стали его крестными отцами в литературе. Под влиянием этих писателей Луи избрал путь, далеко уходящий от проторенных дорожек семьи Руар. Одновременно с другими науками он учит арабский язык и занимается египтологией.

В ноябре 1899 года, примерно через год после женитьбы Эжена, Луи уезжает в Египет. Он проведет в Каире целый год, обосновавшись во Французском институте восточной археологии. Лишь один раз за это время он посетит Париж — в мае 1900 года, когда приедет на свадьбу брата Эрнеста с Жюли Мане.

Луи состоит в регулярной переписке с Дега, которого традиционно занимают «восхитительные» послания новоиспеченного египтолога. Дега просит Луи писать еще и еще. «Ты мне доставляешь [в письмах] такое удовольствие», — признаётся художник. Через Дега Луи получает сведения о членах семьи, в частности об Эрнесте, который, «прежде был робким и холодным, а теперь стал непринужденным и горячим» — после помолвки с Жюли. Главное, что Дега одобряет Луи и радуется тому, что тот решил побывать в Египте.

Он прячет привязанность к Луи под веселыми россказнями, но нисколько не подозревает о важности подобного опыта для «дорогого дитяти», которому уже исполнилось двадцать четыре года. «Ты проводишь там самые лучшие годы своей жизни», — предполагает Дега, попадая в яблочко. В 1904 году, откровенничая с Альбером Шапоном, редакционным секретарем одного из журналов, Луи подтвердит это. «Никогда не был я таким счастливым, таким цельным, таким сильным, таким пылким, как тогда. Я был в одиночестве среди пустыни, в компании одного араба, который не произносил в день и пары слов. В часы тоски я до сих пор чувствую утрату этой неприрученной, дикой свободы».

Создается впечатление, что этот неисправимый индивидуалист там, в Египте, находился в полном согласии с самим собой. Суматошная светская жизнь в Париже его быстро начинает раздражать и бесить, невзирая на хорошие отношения внутри семьи. Напрасно он будет стремиться во Франции к той же внутренней гармонии. Больше он никогда не узнает полного счастья.

Пребывание в Египте наполнило его солнечными образами, которые навсегда врезались в его память. Оттуда он вынес мысль о цивилизации, соответствующей его представлениям о собственной избранности, полной красоты и величия. Долины царей и цариц, широкие ленивые воды Нила, пахучие тени финиковых пальм, скрытые покрывалами силуэты у источников, храмы, достойные богов, холодные камеры усыпальниц, многолюдные, густонаселенные города, пирамиды в Гизе, Александрийские сады… «Несомненно, в Лувре и других европейских музеях, — напишет он по возвращении в журнале La Revue naturiste, которым руководит Сен-Жорж де Буэлье, один из его друзей, — вполне можно ощутить волшебную силу древнеегипетского искусства. Но чтобы глубоко понять его, чтобы восхититься им во всем его великолепии, нужно его увидеть там, где оно родилось и развивалось. Тогда оно является прекрасным плодом окружающей природы. Тех, кто мог созерцать его проявления, оно вдохновляет так же, как самый безупречный из шедевров».

Луи возвращается, привезя с собой также коллекцию танагрских статуэток, которая займет место среди полотен импрессионистов и японских эстампов семьи. Они даже увековечены на картине Дега — он изобразил Элен Жакоб-Демальтер, мать Луи и его братьев, незадолго до ее смерти, ласкающей одну из этих фигурок. Возможно, Луи так привязан к ним из-за этого детского воспоминания.

В глазах Кристины, также обожающей Египет — она тоже читает Шатобриана! — Луи окружен таинственным ореолом Тысячи и одной ночи. Луи Руар не только разделяет все моральные ценности ее клана, в нем, кроме всего прочего, живет дух здоровой провокации. А еще претендент на ее руку волнующе сексуален и слывет дамским угодником.

Однако же у Луи «день на день не приходится, он или любезен, или придирчив», как пишет о нем Эжен. Луи нетерпелив. Он злится. Он сопротивляется. Эжен жалуется на него, поскольку тот действует ему на нервы, мешая готовиться к экзаменам на степень бакалавра.

Он может быть блестящим и обаятельным оратором, а через несколько секунд превращаться в злого и несдержанного критикана, ворчливого брюзгу. Хорошо знающую его Жюли Мане забавляет, что он прожил целую неделю в деревне у Эжена и Ивонны, куда она тоже была приглашена, не сказав никому ни единого слова. Это случилось летом, перед его отъездом в Египет, когда был в не в ладах с отцом — Луи таким тоном попросил у него денег, что Анри Руар назвал его чудовищем. В общем и целом Луи — невозможный, но очень привлекательный человек. Он очень увлеченный и непредсказуемый, он полон жизни. С ним не соскучишься!

С Андре Жидом у него почти такие же сложные отношения, как у Эжена. Жид для Луи Руара кто-то вроде названного брата, конкурирующего с тремя родными. В литературе Андре — пример Луи для подражания, авторитетный старший товарищ. «Сегодня утром в тени под липами я прочитал “Топи”, — пишет Луи писателю в мае 1895 года о романе, посвященном Эжену. — Другие ваши книги наполняли меня восторгом, эта же очаровала, как грустная улыбка. Мне казалось, что я беседую с братом и другом, потешаюсь вместе с ним над комичностью жизни, а иногда осознаю ее однообразное уныние и едва сдерживаю рыдания». Уверенный, что найдет в писателе утешение, которого не находит или редко находит в братьях, Луи часто откровенничает с ним.

Кристина тоже рада появлению новых друзей. Вернувшись из семейной поездки в Нормандию, она пишет об Андре и Мадлен: «Они оба очаровательны, он — своей бесконечной воодушевленностью, она — своим неисчерпаемо добрым сердцем». Восторг Луи заразителен.

Даже сам Эжен, считающий Луи несносным юнцом, считает себя обязанным обратить внимание Жида на его искренность и несдержанные порывы: «Ты можешь не сомневаться в его словах. Так, как он говорит о тебе, он мало о ком еще говорит».

Луи редко проявляет «добрые» чувства. В его окружении есть всего несколько человек, не страдающих от приступов его гнева или язвительности. Эти людей он отобрал по каким-то загадочным критериям. Луи импульсивен, действует, не раздумывая, и легко приходит в ярость. Не умея держать себя в руках, он выплескивает свой гнев в бранных словах. Луи вспыхивает, извергает пламя, а потом снова начинает брюзжать (впрочем, брюзжание и мрачный юмор — общая черта братьев Руар). Этот остроумный и красноречивый обольститель, самый скандальный, самый трудноприручаемый и самый порывистый из четырех братьев, легко переходит от веселья к унынию. А еще он способен рассориться с лучшими друзьями и родными — Жиду однажды пришлось лично убедиться, как он умеет хлопать дверью.

Луи, этот дамский угодник, не разделяющий склонности Эжена к маленьким алжирским музыкантам, — коварный соблазнитель. Как говорят в семье, мало кто из женщин может устоять перед ним.

Однако в семье Лероль он пользуется доверием, как и все прочие представители семейства Руар: наследник немалого состояния, происходящий из семьи, в которой почитают искусство, представляется очень удачной партией. Луи еще не нашел своего пути и довольствуется тем, что живет на ренту (материнское наследство вдобавок к отцовской помощи). Эжен с дипломом агронома, видимо, казался более надежным претендентом. Но Луи увлечен литературой и искусством, а семья Лероль умеет это ценить. Тем более, что Дега изо всех сил старается убедить их в том, что Луи Руар — лучший выбор для Кристины. А Анри Лероль так же, как его тезка Руар, не сомневается в интуиции гениального художника, даже если это касается матримониальных планов.

Помолвка состоялась по возвращении Луи из Египта в Париж. Венчание, по семейной традиции, произошло в церкви Сен-Франсуа-Ксавье 14 февраля 1901 года. Свидетелями стали Алексис Руар (дядя Луи) и Эдгар Дега со стороны жениха, а также Жан Лероль (двоюродный брат, сына Поля Лероля) и Морис Дени со стороны невесты. После венчания был дан скромный обед на авеню Дюкен, а вечером состоялся другой, на улице Лиссабон. На этот раз Андре Жид присутствовал на торжестве…

В январе Луи опубликовал в журнале La revue d’art dramatique статью «Египетский театр». Через полгода в издании La revue naturiste напечатали его статью «Египетское искусство», где Луи Руар утверждал, что оно «полно логики, ясности и высокой духовности». Его свадьба с Кристиной была огранена этими манифестами, в которых он говорит о своей глубокой любви к пейзажам и сокровищам древней цивилизации.

В свадебное путешествие они, как и Эжен с Ивонной, отправились в Италию. В сравнении с Египтом она, наверное, показалась Луи слишком обыденной, а их путешествие больше способствовало приручению молодой жены, вышедшей из-под семейной опеки. Ранее Кристина вряд ли выезжала дальше Биаррица или Аркашона…

Эрнест Шоссон был весь был во власти творчества, но на сорок пятом году жизни он наконец закончил оперу «Король Артур», отнявшую у него десять лет жизни и грозившую ему полным истощением. Он не мог не заниматься ею, не вносить бесконечные исправления, но своему «освобождению» был рад. Позитивных эмоций добавляло и известие, что оперу вскоре будут ставить в Брюсселе, в театре Ла-Моннэ. Другие престижные театральные залы — в Дрездене, Вене, Праге — не приняли произведение, считая его сложным с музыкальной точки зрения, а возможную постановку — слишком дорогостоящей. Но в начале 1899 года восторг, вызванный оперой у дирижера Феликса Моттля, а затем у певца Эрнеста ван Дейка, утешили Шоссона, заставив забыть о предыдущих разочарованиях. Он по праву надеялся, что, несмотря на препятствия, публика скоро услышит «Короля Артура».

Продолжительное пребывание в Италии, на вилле «Перпиньяно», расположенной в волшебном месте недалеко от Фиезоле, поправило его пошатнувшееся после слишком напряженной работы здоровье. Вместе с женой и детьми он любовался красотами Тосканы и наконец позволил себе немного отдохнуть, нежась на террасе, возвышающейся над холмами и оливковыми рощами. Никогда не был он так счастлив, а сочинение музыки давалось Эрнесту с небывалой легкостью.

Из-под его пера выходили мелодии, обогатившие его репертуар и ставшие важными вехами в его творчестве. Симфоническая поэма «Праздничный вечер» в исполнении французского скрипача и дирижера Колонна в марте 1898 года по-прежнему говорит о меланхоличном настроении автора, но к нему добавляются песни, исполненные обычной радости.

В дни возвращения к нормальной жизни он сочинил четыре «Песни из Шекспира», написанные для пьес «Двенадцатая ночь», «Мера за меру», «Гамлет» и «Много шума из ничего». Публика впервые услышала их в апреле 1898 года, когда Тереза Роже волшебно исполнила грустную протяжную песнь Офелии в сопровождении женского хора. Она со страстью исполняет произведения Шоссона: именно Роже годом раньше впервые спела цикл «Теплицы» под аккомпанемент пианиста Эдуара Рислера.

Затем Шоссон, охваченный лихорадочным вдохновением, пишет «Нежную песню» на стихи Верлена, который всегда, задолго до появления Малларме, был его любимым поэтом. Он гордился обладанием редкого издания сборника Верлена «Никогда вовеки» с дарственной надписью самого «Бедного Лелиана» [24] . Нежную песню он посвятил своей старшей дочери Этьеннетте, к которой привязан больше, чем к другим. Благодаря своему веселому и бесстрашному характеру, Этьеннетта умеет делить с отцом мимолетные мгновенья его хрупкого счастья.

Творим ли мы добро,

завидуем иль ненавидим —

все тлен, смерть все сметет.

Потом, как заезженный мотив, она будет повторять про себя эти слова, слыша в верленовских строках голос отца.

В противовес этим произведениям, словно не в состоянии помешать себе без конца переходить от радости к унынию, почти сразу же после «Песен» он сочиняет произведение «Рыцарь». Также навеянная стихами Верлена, она звучит торжественнее и тревожнее. Речь в песне идет о рыцаре с опущенным забралом и раненом поэте. Шоссон собирался продолжить этот цикл и написать третью мелодию на стихи Верлена, возможно из сборника «Мудрость», которым восхищался и стихи из которого иногда читал наизусть. «Иди своим путем, не беспокоясь…» — эти строки были написаны как будто для него.

Его «Гимн супруге» звучит, как прощание, как последняя песнь любви к Жанне. Вечная песня написана по произведению Шарля Кро, к мрачным стихам которого Шоссон добавил не менее мрачную мелодию (создав также вариант для фортепиано и струнного квартета). «Здесь идет речь о неистовой и безнадежной любви, но я совсем не в том настроении. Я ощущаю то страдание, которое мог бы ощущать, если бы находился в подобной ситуации, и ощущаю его тем острее, так как нахожусь в более счастливом положении», — писал он Артюру Фонтену. Наконец-то Шоссон счастлив…

Последним шедевром в его слишком короткой, так внезапно оборвавшейся жизни стал «Квартет». Шоссон успел закончить две первые части. Третья осталась незавершенной. Тональность этого произведения он определил как «весело и не слишком быстро».

Если на свадьбе Ивонны и Эжена Руара в декабре 1898 года Шоссон присутствовал, то свою племянницу Кристину в подвенечном платье, выходящую из церкви под руку с Луи, он уже не увидел.

Он мечтал и о предстоящей свадьбе своей дочери Этьеннетты, очередь которой наступит после ее кузин. Думая о помолвке девочки-подростка — ей было тогда пятнадцать лет, — он купил у Дюран-Рюэля, во время выставки, посвященной Морису Дени, его картину «Посещение Бретани», намереваясь ее подарить дочери в день свадьбы. Он также приобрел у того же художника полотно «Благовещение с красными башмачками», где моделью для лица Богоматери послужило лицо его второй дочери, Анни. Она по-прежнему больна, у нее чахотка, но он надеется на лучшее, усердно молясь. Что до третьей дочери, Марианны, родившейся в 1893 году, то она еще слишком мала. Шоссон пока не задумывается о ее грядущей участи.

Нехватка Эрнеста, любившего свою семью не меньше, чем музыку, будет ощущаться на всех свадьбах. Замуж выйдут только две из его дочерей, но обе пойдут к алтарю без него. Первой, в 1901 году, замуж выйдет Этьеннетта. Ее мужем станет Жан Лероль, молодой депутат, сын Поля и племянник Анри, что укрепит связи дружественных семейств, множащиеся от поколения к поколению. Марианна спустя много лет станет женой Гастона Жюлиа, инвалида, получившего ранение в лицо во время Первой мировой войны, будущего ученого. Шоссон не был с ним знаком. Анни, самая хрупкая из всех, останется одинокой, но переживет всех остальных.

Весной 1899 года Шоссон традиционно арендовал виллу, на этот раз в Лимэ, неподалеку от Манта. Когда-то там останавливался Коро.

Вилла расположена в очень живописном месте, которое навевает ему воспоминания о Тоскане: невысокие холмы, пологие склоны, светлые тропки, не заслоняющие горизонт деревья. Внизу течет Сена. Один день сменяет другой, слышатся крики и смех детей, композитор наслаждается присутствием любимой жены. Остальные члены семьи и друзья еще не приехали: ожидают семью Лероль и Мари Фонтен — Артюр, как обычно, занят делами в Париже. Надеются также, что приедут супруги Дени. Шоссон, не теряя времени, сочиняет музыку, насколько позволяют силы. Работа над «Квартетом» продвигается, не доставляя ему особых волнений. Ежевечерне около шести он позволяет себе перед ужином прокатиться на велосипеде.

10 июня, закончив работу, он предлагает Этьеннетте отправиться на прогулку. Он любит ездить вместе с дочерью. Они садятся на велосипеды, Этьеннетта, обгоняя его, спускается по аллее и первой выезжает за ворота. Ей не привыкать: Шоссон, так же как Лероль или Ренуар, другие ее «поклонники», отнюдь не велогонщик. Старшее поколение лишь начинает привыкать к физическим упражнениям.

Этьеннетта набирает скорость, следуя обычным путем и вдыхая ароматы просыпающегося лета. Жарко. С удовольствием крутя педали, она на мгновение забывает об отце, который теперь, должно быть, остался далеко позади. Обернувшись, она не видит его. Возможно, он скрыт за поворотом. Этьеннетта останавливается. Потом, не дождавшись, возвращается. И наконец находит его.

Он даже не выехал за ворота. По так и не выясненной причине — несчастный случай? рассеянность? секундное недомогание? — он упал с велосипеда и разбил голову об один из столбов, стоящих на входе в усадьбу. Приблизившись, Этьеннетта видит, что ее отец лежит на земле без признаков жизни. Его правый висок в крови.

Жанна, уезжавшая за покупками в город, узнает ужасную новость только вечером, вернувшись на виллу. По недавно установленному телефону новость сразу же передают Леролю и Дени, которые вместе ужинают на авеню Дюкен. Они со своими домочадцами приедут в Лимэ на следующий день.

Смерть Эрнеста Шоссона стала первой в череде семейных трагедий. Во внезапно сгустившейся атмосфере сердца всех причастных застыли — внезапно пришло понимание, что самая нежная гармония может быть легко разрушена.

Погребальная месса состоялась 15 июня в церкви Сен-Франсуа-де-Саль, на улице Бремонтье, куда Эрнест Шоссон, глубоко верующий католик, обычно приходил помолиться. На кладбище Пер Лашез, где состоялись похороны, почтить память композитора пришли десятки друзей и знакомых, среди которых больше всего было людей искусства — музыкантов, художников и писателей. Удивляло лишь отсутствие Клода Дебюсси. Несмотря на настойчивость Пьера Луиса, удрученный Клод не пришел на похороны и даже отказался отправить письмо с соболезнованиями вдове. Дебюсси затаил злобу на Шоссона, который снисходительно относился почти ко всему, но не одобрял его любовных приключений, а еще более — обмана и лживых обещаний друзьям. Позднее Дебюсси все-таки отдал дань памяти Шоссону, посвятил ему одну из «Трех мелодий», написанных на стихи Верлена, общее восхищение которым их связывало.

Последнее письмо Шоссона, датированное днем его смерти, было адресовано ученику, молодому композитору Гюставу Самазею, которого волновало переложение квартета Бетховена для двух фортепиано. Ответив на этот чисто технический вопрос, Шоссон дает Самазею несколько советов личного свойства. В письме есть одна фраза, которую можно воспринимать как последний завет композитора. «Не отчаивайтесь, — писал Шоссон. — И продолжайте искать».

17 июня в Лондоне, в присутствии трех тысяч человек, Эжен Изаи мастерски играет «Поэму» Шоссона. Музыка, родившаяся из «Гимна торжествующей любви» и освобожденная от лишних деталей, околдовывает растроганных до слез зрителей.

Еще один близкий друг покойного композитора, Венсан д’Энди, продолжает добиваться постановки в Брюсселе «Короля Артура», оперы Шоссона, которой тот отдал столько лет и сил. Для достижения этой цели ему потребуется четыре года переговоров с дирекцией брюссельского театра Ла-Моннэ. Четыре года терпения и самопожертвования — д’Энди возражал, чтобы «Чужеземца», его собственную оперу, сыграли раньше произведения Шоссона, хотя Венсану обещали выпустить спектакль очень быстро. «Короля Артура» наконец сыграли — это случилось 30 ноября 1903 года. Дирижером на премьере выступил Сильвен Дюпюи, а спектакль закончился овацией восхищенных зрителей. Но Шоссон не увидел триумфального успеха своей оперы…

Тот же Венсан д’Энди, получив согласие долгое время возражавшей мадам Шоссон, приложит руку к незаконченному «Квартету»: «из самых лучших побуждений», по словам биографа и музыковеда Жана Галлуа, он «весело и не слишком быстро» закончит последнюю часть, создание которой было прервано смертью композитора.

Со смертью Шоссона семья погружается в траур. Для его супруги, детей, а также для племянников и племянниц эта утрата невосполнима. Жюли Мане, присутствовавшая на похоронах вместе со своими кузинами, пишет в дневнике о том, что и как они переживали. Сравнивая, она вспоминает, какими радостными выглядели все эти люди на свадьбе Ивонны, и говорит о собственных ощущениях в тот момент: «С каким удовольствием смотрела я на тех, кто жил, будто осененный счастьем. Как хотелось бы, чтобы счастливые всегда оставались счастливыми!» Через два дня, явившись выразить свои соболезнования на авеню Дюкен, где она долго разговаривает с Кристиной и мадам Лероль, Жюли подмечает, в какую скорбь те погружены. «Мой муж никогда не оправится от этого», — говорит ей мадам Лероль. И действительно, внезапная смерть Шоссона больше всего затронула Анри Лероля. Он потерял не только свояка, самого верного и близкого из своих друзей. Но, как поясняет его жена в разговоре с Жюли Мане, «истинного брата», человека, с которым он мог вести самый искренний диалог. Никто, и Лероль это осознаёт, не заменит ему Шоссона. Он оплакивает его, с каждым днем все больше ощущая его отсутствие. Дома пианино долгое время остается закрытым — оно тоже в трауре. Осиротевший Лероль стоит на краю пропасти уныния и отчаяния. На первый взгляд, вокруг него ничего не меняется, и тем не менее все уже не так, как прежде. Он потерял друга, благодаря которому его жизнь была глубже и богаче. Больше не с кем поделиться: разве другой может занять его место, разве кто-нибудь умеет слушать так же, как он, и так же понимать? С уходом Шоссона душа Лероля опустела. Никогда он не был так ужасно одинок.

После смерти Шоссона Лероль прекращает брать серьезные заказы. Он добровольно ставит крест на своей карьере. Бывая в деревне и созерцая любимые пейзажи, деревья, ручьи и источники, он по-прежнему пишет, чаще акварелью, но отказывается браться за крупные работы. Он не соглашается работать для общественных учреждений и церквей. Впрочем, время от времени он будет расписывать потолки, оставаясь верным давней привычке, но только для друзей, для близких людей. У него нет больше ни сил, ни желания продолжать заниматься творчеством за пределами своего круга. Только Шоссон мог внушить Леролю уверенность в себе, которой теперь он лишен… Впрочем, одно исключение было: в 1903 году Лероль, приглашенный Венсаном д’Энди, согласится написать декорации для постановки «Короля Артура» в Брюсселе. Подчеркивая меланхоличными картинами трагическую грацию оперы, он будет представлять, что в последний раз стоит рядом с умершим другом и общается. Но как без Шоссона мог бы он сопротивляться лукавым демонам сомнения? Вопросы о смысле существования стали его мучить с удвоенной силой. В 1899 году Лероль отворачивается от того, что было великой страстью его жизни, словно Шоссон унес с собой, в могилу на кладбище Пер Лашез, его призвание художника.

Ивонна просыпается на заре с пением петуха. В ее спальню проникают деревенские, совсем не возвышенные ароматы сена и навозной жижи. Во дворе фермы суетятся поденщики, готовя сельскохозяйственный инвентарь и выгоняя из стойла коров. Эжен, едва соскочив с кровати, надевает сапоги, некогда подаренные Андре Жидом. Автор «Топей» купил их в Каркассоне, проезжая по тем краям. «Местный люд пользуется ими, отправляясь охотиться на уток, а тебе они пригодятся для того, чтобы в три часа утра ходить по росе доить коров. Незачем тебе напоминать, что кожу на сапогах нужно натереть воском от свечи», — заботливо напутствовал он Эжена. То, что Жид называет утренней росой, на самом деле лишь грязь и навоз. Такая обстановка до сих пор не очень привычна для молодой женщины, ранее бывавшей только в весьма цивилизованной сельской местности — на пикниках или в богатых имениях.

Едва проснувшись, Ивонна поскорее спускается в кухню, чтобы вместе с прислугой, женой одного из рабочих фермы, продумать обед. Она обедает не наедине с мужем, как следует недавним молодоженам, а в обществе Деода д’Алиньи и Поля Равона. Д’Алиньи — компаньон Эжена по ферме «Равнины», матери которого принадлежит поместье. Равон — их товарищ по сельскохозяйственной школе в Гриньоне.

Когда Жюли Мане впервые приезжает в Отен, чтобы навестить Ивонну и Эжена в первое лето после их женитьбы, она поражена, понимая, насколько молодая мадам Руар не приспособлена к жизни среди полей, «к роли фермерши». Хотя Ивонна, разумеется, не подсыпает зерно курам и не подливает корм в корыто свиньям.

Впрочем, Жюли видит, что его подруга одета «во все белое», с несколько неуместным для деревни изяществом. Но она осознает всю нелепость ситуации — Ивонну словно попросили сыграть роль, чуждую ее истинной природе и воспитанию. «Это очень странно. Как Ивонне живется среди мужчин? Обычно мужчин, наоборот, не хватает, но на ферме все по-другому», — задается вопросом Жюли. У Ивонны нет никакой женской компании, кроме служанок. Изредка к ней из Парижа приезжают подруги или сестра.

Пока Эжен с братом охотятся на куропаток, Ивонна уводит Жюли на прогулку и показывает ей свои владения — хозяйский дом с элементарными удобствами, окна которого выходят прямо во двор, где на свободе разгуливают куры. Когда братья к обеду возвращаются, «заходит разговор о живописи, литературе, о месье Дега, Ренуаре, Валери и Моклере». Старые семейные привычки неискоренимы. Впрочем, на ферме есть библиотека, где хранятся любимые книги Эжена. Ивонне разрешается пользоваться ею. Даже если литература увлекает ее меньше, чем Кристину, книги помогут ей скрасить одиночество.

Есть и пианино для хозяйки дома, которая, как всем давно очевидно, могла бы сделать карьеру музыканта. «После обеда мы музицируем», — пишет Жюли Мане в дневнике. Иногда Ивонна танцует перед собравшимися мужчинами — Эженом, Эрнестом и двумя компаньонами, подражая Лои Фуллер, как бывало раньше в отцовском доме. Ивонна одета в белое муаровое платье, переливающее при дневном свете всеми цветами радуги. Видимо, этот танец был коронным номером молодой мадам Руар, исполнять который она охотно соглашалась, отвлекая мужчин от грубой и утомительной работы и напоминая им об утерянных радостях Парижа. В танце она так же восхитительна, как за роялем.

Но когда Жюли уезжает, двери маленького царства Ивонны закрываются. Она вновь остается одна среди мужчин, предпочитающих беседовать между собой и не допускающих ее до своих дел. Здесь говорят главным образом о севе и об урожае, о болезнях скота и о ценах на зерно, о стоимости рабочей силы и о вложениях капитала. Но и в личных разговорах муж и жена не могут избежать реальностей повседневной жизни — конкретных материальных вещей, о которых Ивонна доныне почти не имела представления.

Андре Жид, сочувствующий Ивонне, изредка бросает в письмах ироничное: «Привет коровам!»

На что Эжен всегда отвечает: «Обнимаю твоих бедных больных телок!» — так как Жид тоже занимается животноводством на своей нормандской ферме.

Оба они, обычно обменивающиеся соображениями о литературе, без устали комментирующие свои произведения или произведения друзей, с той же легкостью, с той же «крестьянской» естественностью ведут разговоры о ценах на свиней или коров.

Жид очень обеспокоен делами на нормандских фермах, которые доставляют ему много забот, мешая творчеству. Эжен советует ему нанять хорошего управляющего, но и у него самого масса проектов, которыми он искренне увлечен и к финансированию которых планирует привлечь Жида.

В 1902 году Жид и Руар совместно откроют мебельную фабрику, при этом Руар будет главным держателем акций. Их компания, которую они назовут «У ворот Сент-Андре», будет производить туалетные столики и умывальники, покрытия и отделочную плитку, обычную и изысканную мебель. Насмешливый Франсис Жамм, изредка ссорящийся с Жидом, будет называть последнего «умывальным фабрикантом». Но, кроме того, Жид умеренно вкладывает средства в разведение свиней на ферме «Равнины»…

Эжен Руар высаживает на своей ферме грушевые деревья, черенки которых Жид присылает ему из своего сада в Нормандии. Земля скрепляет союз двух мужчин, которых сближает все: литература, сельское хозяйство, чувство собственника и желание заниматься делом, не говоря уже об их полузапретной тайне…

Старшей дочери Анри Лероля потребуется много труда и любви, чтобы приспособиться к новому образу жизни. Особенно зимой, когда природа становится серой и суровой, когда ветер воет, как стая волков на равнине, и когда в Отене очень холодно. Эжен даже вынужден установить в спальне Ивонны новую дровяную печь. В Париж супруги наведываются очень редко. У Эжена, занятого своими сельскими заботами, нет ни времени, ни желания. Видимо, ему это менее важно, чем Ивонне.

Он пишет Жиду в декабре 1899 года с горьким юмором, свойственным также его младшему брату: «Все реже и реже у меня появляется желание и возможность поехать в Париж. Я об этом сожалею только потому, что я хотел бы продемонстрировать там свои новые меховые жилеты».

Кристина просыпается позже, под звук колоколов церкви Сен-Франсуа-Ксавье. Она завтракает в постели, в шелковом дезабилье. Луи, любитель поспать, никогда не торопится начать свой день. Они живут в доме номер 9 на улице Шаналей, в тихом и спокойном столичном квартале, к которому ей не пришлось привыкать — это все тот же VII округ, где прошло ее детство, в двух шагах от родительского дома. После полудня она пьет чай с подругами — то у себя дома, то в городе. Она по-прежнему каждую неделю встречается с Жюли Мане, которая теперь приходится ей невесткой, с Жанни Гобийар — мадам Поль Валери, ее сестрой Полой (она, идя по стопам Берты Моризо, стала художницей; вскоре она напишет портрет Кристины), а также с Женевьевой Малларме, которая все еще не замужем. Они собираются в новом доме Кристины и сплетничают за чашкой чая с пирожными в чудесно обставленной гостиной. Светлый, просторный, хорошо отапливаемый и оснащенный ванной комнатой особняк — здесь есть все, о чем могла бы мечтать Ивонна в своей далекой деревне. По вечерам девушки ужинают в городе, ходят на концерты, драматические спектакли и в оперу. Благодаря этому Кристина не чувствует себя одинокой. Лишь иногда ей становится грустно, когда она смотрится в зеркало над туалетным столиком. В отражении она видит избалованную молодую женщину…

Луи ненавидит деревню. Он под любым предлогом избегает поездок туда. Он любит города, особенно итальянские, в крайнем случае — шикарные курорты. Сельская жизнь для него ограничивается причесанными побережьями швейцарских озер или же Лазурным Берегом. Он не стал бы возиться в грязи, даже надев сапоги, подаренные Андре Жидом.

Невозможно представить себе, насколько непохожа теперь жизнь одной сестры на существование другой. Они переписываются, изредка вместе отдыхают или, забыв о семейных делах, уезжают от мужей, чтобы провести вместе несколько дней. Но они разлучены.

Выдернутые из дома на авеню Дюкен, из музыкальной атмосферы, в которой протекало их детство, они больше никогда не сыграют Дебюсси в четыре руки. Фортепиано, однако, продолжает задавать ритм их разным образам жизни. Для Ивонны инструмент связан с ностальгическими воспоминаниями о том времени, когда Дебюсси, гениальный и слегка влюбленный в нее музыкант, видел в ней Мелизанду. А для Кристины оно звучит, как мелодия счастливого детства и отрочества. Но вскоре колючие характеры братьев Руар испортят чарующие мотивы, парящие в душах их жен…

В 1902 году, проведя два года на ферме «Равнины», супруги Эжен, как их обычно называют, переезжают в Баньоль-ла-Гренад, что близ Тулузы, хотя название похоже на андалузское. Эжен, взяв кредит, приобрел имение площадью триста пятьдесят гектаров с господским домом, построенным в начале XIX века. До Великой французской революции усадьба принадлежала монахам-цистерцианцам из монастыря Гран-Сельв, а в 1791 году она была продана как государственное имущество.

Имение Сен-Капре, носящее имя деревни, шпиль церкви которой виден с южного фасада дома, располагается в плодородном краю на берегу Гаронны, точнее — на слиянии Гаронны и Эрса. Поскольку предыдущий его владелец разорился, Эжен приобрел его задешево. Но, чтобы поправить положение, ему придется немало потрудиться. Руару не занимать ни смелости, ни идей. Он встает на заре, целый день без устали трудится. Скоро он займется усовершенствованием сельскохозяйственных культур, тщательно отбирая семена, высаживая новые сорта, более рентабельные и лучше приспособленные к местному климату.

Занимаясь одновременно земледелием, животноводством, виноделием и садоводством, он проявляет невиданную активность. Эжен старается заразить своим усердием работающих на него крестьян. Первопроходец, которым движет стремление к созиданию, он без колебаний рушит вековые привычки, полагая, что за его новшествами будущее. К примеру, он решил с корнем вырвать старые виноградники, из плодов которых делали мускатные вина, и заменить их американскими! Он открывает «Гаронский питомник», а также консервный завод. В Баньоль-де-Гренад Эжен пользуется большим уважением.

Ивонна осваивается в новой роли — хозяйки усадьбы. Это ей по вкусу. Она может со связкой ключей за поясом разгуливать по огромным сумрачным коридорам, проходя по залам для приемов, поднимаясь на башню. Изредка она видит себя принцессой из сказки. Ивонна чувствует большое облегчение от расставания с фермой, где под окнами ее гостиной кудахтали куры. Сейчас к ее дому ведет длинная аллея, по обеим сторонам которой стоят величественные деревья. Издали доносится звук воды, сбегающей по порогам Гаронны.

Когда она открывает окно, в спальню проникает свежий воздух, заставляющий вспомнить те места, где когда-то она проводили лето, и где не было ни скота, ни полевых работ.

Большую часть дня она не выходит из дома, оставаясь в украшенных тяжелыми занавесями гостиных, куда Эжен привез резную мебель, унаследованную от матери. Сидя за пианино, она играет любимые мелодии, дожидаясь вечера. Пытаясь обмануть свое одиночество, она пишет матери, сестре, кузинам. Иногда выгуливает собаку Эллис, названную Эженом именем героини романа Жида «Путешествие Уриана».

В Отене Эжен снова пытался писать, намереваясь опубликовать свои труды. Новелла под названием «Жертва» действительно была напечатана в журнале L’Ermitage, которым занимается Жид. Затем была издана длинная речь, произнесенная им в Брюсселе в кружке бельгийских авангардистов «Свободная эстетика». В спиче под названием «Художник и общество» Руар заявляет о грядущей и неизбежной победе социализма в западных странах. Но с тех пор, как они переехали в Баньоль, погрузившись в заботы, связанные с землей, ему, видимо, стало не хватать времени на сочинительство. В 1903 году он пишет «Ответ Шарлю Моррасу». Автор книги «Антинея» раскритиковал протестантские убеждения Жида и его речь в защиту презираемого Барресом «отрыва от корней». Жид аргументированно доказывает, что этот самый «отрыв» благотворен для обновления и для творческого прорыва. Этот спор стал новым витком известного «спора из-за тополя [25] », когда Жид, имея в виду роман Барреса «Беспочвенные», обратился к нему с вопросом: «Месье Баррес, где же я, родившийся от уроженца Севенн [26] и нормандки, должен, по-вашему, пустить корни?» Эжен, в первую очередь будучи земледельцем и животноводом, включается в полемику, поясняя на примерах сложность и даже опасность переселения разных пород и сортов, будь то животные или растения, из одной провинции в другую.

Соглашаясь в этом с Барресом и Моррасом, как человек, знакомый с законами агрикультуры и зоотехники, Эжен тем не менее встает на сторону Жида. «Мы всегда приходили к согласию, если речь шла о любой действительно важной для Франции благородной идее», — писал Эжен, разделявший космополитические либеральные взгляды Андре Жида. Тот, по его словам «апостол возвышенной человечности», выступает за открытость, свободу передвижения и против укоренения, за смешение культур и против строгой расовой принадлежности, за свободу личности и против заточения ее в рамках традиций. Спор приобретает большой размах. Эжен пишет статью на семь страниц для журнала L’Ermitage. Мимоходом он в ней упоминает свою глубокую любовь к деревне, говоря об осознанном добровольном изгнании, жизни вдали от города, в котором давным-давно пустила корни вся его семья. «Я не люблю Париж, где родился, где с самого раннего возраста чувствовал себя зажатым без пространства и движения, которых требовало мое юное естество. Я как истинный садовод добровольно отрубил свои парижские корни. Я столько проехал по Франции — на поезде и в автомобиле, — что мои корешки засохли. По Франции, которую я так хорошо знаю и почву которой я уже некоторое время любовно возделываю. Мне нравится все, что не напоминает о городах. Улыбка зимнего солнца в Провансе или Лангедоке мне милее смеха разгоряченной публики в любом театральном зале Парижа, а конструкция собственной деревянной голубятни для меня важнее архитектуры Парижской оперы».

Изнуренный пожирающей его работой, он, вероятно, все еще не оставляет желания заниматься творчеством — об этом свидетельствуют его редкие публикации. Но неизбежно его первое призвание отходит на второй план, и в конце концов исчезает, оставив лишь след в виде горьких сожалений о несостоявшейся карьере писателя.

В то время как Жид публикует свой роман «Имморалист» (1902), утверждающий его в статусе писателя, совершенствует свое литературное мастерство и завоевывает репутацию мастера, Эжен идет другим путем. Еще в Отене он заинтересовался местной политикой. Он даже выставил свою кандидатуру на муниципальные выборы, идя по стопам отца, некогда мэра города Ла Ке-ан-Бри. Фиаско, которое он потерпел, не убедив избирателей, не отпугнуло его — он собирается попробовать еще раз. К этому его подталкивает желание управлять, руководить. Эжен невысокого мнения о своей «пастве», о чем весьма откровенно пишет Жиду. «У здешних крестьян, голосующих за радикал-социалистов, души рабов. Они не могут представить для себя лучшего занятия, чем служить хозяевам. Они омерзительны тем, что им нравится рабство. Как же трудно подтолкнуть людей к лучшей доле, к настоящей свободе. Мы недавно восхищались американцами, но они сожрут нас — даже если эта еда им придется не по вкусу».

Но Эжен обладает талантом управлять «стадом», чтобы улучшить условия жизни местных жителей. Новые технологии в земледелии и производстве вызывают в крестьянах уважение к Руару. Его познания, его опыт в сельском хозяйстве многим по душе. Он не похож на парижан, приезжающих лишь для того, чтобы прогуливаться по полям. Эжен выглядит как настоящий разумный крестьянин: он разбирается в животных и растениях, знает, как сочетать смену сезонов с наймом рабочих. Он помогает им во время жатвы и при сборе винограда, он везде поспевает: как в хлеву, так и на винограднике. Скоро на плечи основателя «Гароннского питомника» ляжет ответственность отнюдь не только за свои личные владения. Эжен, подстегиваемый конкуренцией и любовью к земле, смог забыть о зажимающих его парижских корнях. За несколько лет он превращается в уважаемую и влиятельную личность.

Заняв сначала пост президента Сельскохозяйственной палаты департамента, а потом президента Сельскохозяйственной палаты юго-запада Франции, он чувствует себя словно посвященным в рыцари. К нему обращаются «президент Руар». Если Жид, мэр коммуны Ла Рок-Беньяр с 1896 года, скоро откажется от политической карьеры, чтобы продолжить свою литературную деятельность, местная политика не только увлечет Эжена, но и поглотит его. Поскольку имение в Баньоле простирается и на другом берегу реки Эре, в коммуне под названием Кастельно-д’Эстретфон, где взявшие самоотвод участники муниципальных выборов открывают путь новым кандидатам, Эжен принимает решение выставить свою кандидатуру там, по списку республиканцев. «Он не только республиканец, — пишет один из именитых жителей префекту. — Он обожает своих рабочих, они ему скорее друзья, чем слуги». Руар занимает пост мэра с 1905 по 1918 год, а в 1910 году его выбирают в генеральный совет департамента. Это будет время борьбы и словесных поединков: речи, споры и собрания. Царством Эжена стала провинция.

Ученый Дэвид X. Уолкер, комментируя переписку между Жидом и Руаром, упоминает статью в газете Depeche cle Midi от 21 апреля 1906 года, восхваляющую Эжена и называющую его «любимым всеми молодым мэром». Ему дают самую лестную характеристику: «Он — образованный, идеальный фермер, страстно увлеченный развитием демократии в сельской местности, с воодушевлением поддерживающий общие начинания и взаимовыручку сельских жителей. Руар — радикал и отважный реформист, но отнюдь не коллективист, о чем он прямо заявил».

В 1908 году Жан Крюппи, министр торговли и промышленности в первом правительстве Клемансо, предложит Эжену должность начальника канцелярии, где у него появится возможность проявить себя политиком национального масштаба.

У него большие связи. Среди его друзей — Альбер Сарро, депутат от департамента Од, будущий председатель Совета министров. Ивонна в мечтах видит себя женой министра, а главное — вновь живущей в Париже, поближе к семье. Разлука с родными давит на мадам Руар. Она скучает по сестре, родителям, братьям, подругам. Гордость за известного мужа, удостоенного трехцветного пояса мэра и зеленой орденской ленты за заслуги в сельском хозяйстве, не способны компенсировать тоску ее изгнания. Эжен нежен и внимателен с ней, но она, живя рядом с ним, отлично понимает, что ему больше нравится писать Жиду или размышлять о чем-то своем. Нередко она замечает, как Эжен будто бы смотрит сквозь нее. Ивонна знает, что не существует для него в эти минуты. Чем он занимается, постоянно задерживаясь в обществе молодых людей, работающих в его поместье?

Отказавшийся от призвания археолога Луи полагает, что нашел свой путь в полемической журналистике. Одиночество, на которое он жалуется самому себе, с некоторых пор слишком сильно давит на него: он сознательно выбрал семейную жизнь и интеллектуальное общество художников и писателей, где может проявить свой талант. Ему нравится спорить, полемизировать, сражаться с чужими идеями, а также самому уходить от ответа. Жид называет его «дуэлянтом», а по сути он просто забияка. С громким голосом, острый на язык и очень вспыльчивый, он блистает в обществе. Он стремится быть замеченным и легко добивается этого. Луи жестоко насмехается над своими противниками, которых он побеждает в спорах. Он выглядит настолько уверенным в себе, что вызывает отвращение. Кажется, что он готов защищать свои убеждения от любого, кто их не разделяет.

Он — страстная натура и цельный характер, по крайней мере, так кажется со стороны. Но на самом деле его грызут сомнения. Как ни блистай он в спорах и публицистике, он отлично понимает, что он — всего лишь любитель. Разумеется, просвещенный любитель, в котором живет любовь к искусству и литературе, любовь, искренность которой неоспорима и очевидна. Он хотел бы быть Жидом или Валери, но он тратит свой талант на споры с друзьями и врагами. И статьи.

Этот вольный стрелок, ввязавшийся в борьбу идей, затянувшуюся на десяток лет, вплоть до Первой мировой войны, будет лихорадочно работать, как хроникер и эссеист. Его перо такое же живое, как его речь, и обращается он с ним так же, как с рапирой. Читая его, видишь, как он занимает позицию, приветствует соперника, нацеливается и быстро, смертельным ударом, поражает его. Иногда кажется, что он охотно перешел бы в рукопашный бой. Он пишет, в частности, для журнала Marges, основанного в 1903 году молодым поэтом Эженом Монфором, автором «Плоти», «Неаполитанской песни» и «Больных сердец». Под оранжевой обложкой этого тонкого и дерзкого журнала Луи сможет дать волю своему настроению. Если Эжен Монфор поручает Жану Виоллису писать о романах, Эдмону Се — о театре, Эмилю Вейермозу — о музыке, то Луи он доверяет изящные искусства. За собой Монфор оставляет рубрику «Мешанина», где высказывает свое мнение «по какому-либо сюжету из современной или старинной литературы». Он, например, воспевает американского поэта Уолта Уитмена: «После Гогена, после Клоделя он вливает в нас жизненные соки». Луи становится хроникером знаменитых «Салонов», от которых дышит холодом академизма. Посещая их, он злится, приходит в ярость и неистовство, даже не пытаясь сдерживать себя.

Исходя из того, что так называемая современная живопись, за редким исключением, не представляет собой ничего, кроме «посредственности», он выносит приговор скопом всем выставляющимся художникам (впрочем, не приводя имен) как пошлому, гнусному и однородному целому. Он советует читателю, обращаясь к нему напрямую и на «ты», посетить Лувр, чтобы полюбоваться там картинами Делакруа. «Я уверен, что после этого визита ты с презрением, как и следует, отнесешься к современному варварству и банальности и похвалишь меня за то, что я нападаю на них», — полагает Луи.

Несмотря на то что его отец считается первооткрывателем того самого импрессионизма, у Луи волосы встают дыбом при слове «модерн». Время для него словно остановилось, словно будущее — это вчерашний день. Его злое перо не становится менее острым. Его возбуждают крайности, будь то восхищение или ненависть. С таким ритмом и с таким пафосом он быстро зарабатывает репутацию полемиста. Монфор, который ценит его, позволяет ему давать волю горячности. Например, когда один из сотрудников журнала, Жан Виоллис, раскритиковал Барреса, Луи просит у владельца журнала разрешения послать «этому господину», виновному в том, что «не понял того, что явно выше его понимания», символический пук розог. Роман Барреса «Колетт Бодош», по мнению Луи, исключителен по красоте духовности. «Пожалеем господина Виоллиса за то, что он не смог возвыситься до его вершин», — пишет Луи.

Луи регулярно принимает участие в обедах журнала Marges, которые проходят в одном из парижских ресторанчиков, на улице Лепик. Жаль, что мы ничего не знаем об этих вечеринках, во время которых взрывной темперамент Луи, вероятно, регулярно провоцировал словесные стычки.

Когда «Рыжий», как его называют школьные друзья, заводится, его лицо становится чуть ли не красным. Тем же отличается и Эжен, которого Жид, известный насмешник, довольно часто просит «не кипятиться».

Основная трибуна Луи, кроме Marges, — журнал Occident, недавно созданный Адриеном Митуаром, одним из его друзей, поэтом и эссеистом, а также политическим деятелем и членом парижского муниципального совета.

Митуар, автор стихотворных сборников «Бигалюм» и «Взбешенная Ирида», «Бедный рыбак» и «Братья-ходоки», полных жара и мистики, только что опубликовал в издательстве Mercure de France книгу «Мука единства», в которой делится своими размышлениями об искусстве и смысле жизни. Поэт на двенадцать лет старше Луи, он убежден в духовных качествах человека, в необходимости веры. Защищая свои идеалы, он решает собрать вокруг себя молодых людей, разделяющих его этические и эстетические мнения. Название журнала, которое переводится как «Запад», говорит само за себя. Моральные ценности, которые собирается защищать Митуар, — это моральные ценности Франции, корни которой уходят в Средневековье. Там он видит вечный свет, который, якобы, должен озарять новые поколения, рискующие потерять традиционные ориентиры, и наполнять их воодушевлением. Журнал изобличает современное декадентство, его материализм и позитивизм, возведенные в ранг моральных законов теми, с кем он собирается вести борьбу, например, с философом Огюстом Контом. Но и другие взгляды, как и философские «измы», представляются молодой команде Монфора опасными. В первую очередь это антиклерикализм, ведь в это время большой популярностью пользуются личности вроде Жюля Ферри [27] и Эмиля Комба [28] . А также интернационализм, который исповедуют видные социалисты, такие как Жорес.

Но даже не считая академизма и «фальшивого модернизма» в искусстве и литературе много врагов. Occident определяет себя как католический, националистический и спиритуалистический журнал, разделяющий позитивистские идеи Тэна и Барреса.

Луи Руар принимает участие в его создании и в первом же номере, вышедшем в декабре 1901 года, печатает статью «Морис Дени и возрождение христианского искусства». Статья — одновременно хвала художнику и манифест искусства в том виде, как его понимает и любит автор. Кроме эмоционально-восторженной характеристики художника, из-под чувственной и наивной кисти которого выходят девственницы и ангелы, «как будто сошедшие с забытых картин Джотто и Фра Анджелико», он восхваляет средневековое христианское искусство, которое навсегда останется его эстетическим идеалом. По его мнению, античные мраморные скульптуры в сравнении с произведениями этой эпохи — всего лишь бесчувственный холод, а великолепные орнаменты эпохи Возрождения и барокко — безвкусица. «Морис Дени прославился тем, что только он один попытался оживить умирающее искусство», — писал Луи. Чистота и свет, совершенство в совокупности с возвышенной простотой всегда будут ослеплять и восхищать Руара. Язвительный и резкий в суждениях, он превращается в кроткого ягненка перед картинами Мориса Дени и итальянских живописцев XIII–XIV веков. Как смиренный поклонник возвышенной красоты, он также предлагает читателям Occident как можно скорее отправиться в паломничество в Везине, чтобы собраться перед фресками, написанными Дени для часовни, посвященной Деве Марии. «Идите всем миром в эту часовню, расписанную учеником старых христианских мастеров», — призывает Луи.

В журнале Митуара, так же как в Marges, ему опять поручено заниматься изящным искусством.

Его обозрения о музеях, выставках, галереях и салонах всегда переходят в общий обзор искусства начала XX века, на которое он смотрит безо всякой снисходительности. Многие художники, включая не самых бездарных, принимают его высказывания на свой счет. Гюстава Моро, музей которого недавно открылся на улице Ларошфуко, он называет «старым академическим штампом», «натурой, лишенной духовного пламени», «сухарем» и обвиняет в том, что он «замкнулся в себе и обладает ничтожными познаниями».

«Старые итальянские мастера выразительны так же, как Пуссен, Ватто, Делакруа, Милле, Коро, что к Гюставу Моро, как и к его почтенным коллегам из Института [Франции], не имеет никакого отношения», — горячо утверждает Луи в феврале 1902 года.

Через месяц, во время выставки у Дюран-Рюэля, где представлены картины обожаемых им Дега, Мане и Моризо, он обрушивается на Сислея, «второстепенного художника, стоимость картин которого, таких же неудачных, как у Гийоме, быстро упадет до своей настоящей цены». Это всего лишь выдержки из его разгромного материала, где он пощадил лишь немногих. Руар ненавидит художников-ташистов, пуантилистов — Синьяка, Кросса и Вальта, искусство которых, по его словам, «упрощенное», «невыразительное», «ребяческое», «вульгарное», «туманное», «грубое».

Синьяк? «Без конца неудачно обращается к Делакруа».

Вальта? «Чрезмерно опьянен пленэром».

Что до Матисса, «художника, претендующего на роль думающего, желающего любой ценой заявить о себе как о новаторе», Луи Руар ограничивается лишь упоминанием о нем, сожалея о «разрушительном влиянии, которое он оказывает на юное поколение. Чем шире распространяется его влияние, тем чаще мы видим, что искусство иссякает, становится схематичным и обретает самые невыразительные и непоследовательные формы».

Он желает, чтобы парламент, проголосовав за кредиты, ежегодно выделяемые официальным салонам, для большей пользы присоединил средства, выделяемые на изящные искусства, к бюджету органов государственного призрения. Патетическое неприятие Луи распространяется даже на японские эстампы — предмет страсти его дядюшки Алексиса и Эрнеста Шоссона. «Слащавые картинки!» — таково раздраженное мнение полемиста об эстампах. «Хокусай, Хоросигэ, Утамаро подарили иллюстраторам и рисовальщикам афиш великолепные решения, с помощью которых они могут работать быстро и бездарно, прилагая минимум усилий и создавая иллюзию гениальности. Этим их роль и ограничивается», — Луи в суждениях резок и беспощаден.