1 Трущобы (англ.)

И все же там было красиво.

Зачем я там не остался?..

К счастью, мой прокурор (или следователь, я в судейских не разбираюсь) - человек симпатичный. Он скептик, сомневается даже в себе, но настолько вежлив, что, не в пример другим, постучался в дверь камеры.

– Я думаю, - он улыбнулся, - вы знаете, кто я такой?

– Господин прокурор?

Я так и не понял его улыбки. Он держит руки в карманах пиджака, как видно, чувствует себя неловко - первое впечатление: этот человек хочет мне в чем-то признаться. Он долго разглядывает меня, забывшись, уйдя в свои мысли, разглядывает так откровенно, как это делают дети, во всяком случае, дольше, чем позволяет приличие, и, поймав себя на этом, слегка краснеет.

– Вы курите?
– спрашивает он, а когда я отказываюсь от сигареты, ищет зажигалку, закуривает и говорит: - Между прочим, я пришел к вам не как официальное лицо, ни в коем случае не считайте мое посещение допросом. Мне не терпелось познакомиться с вами.

Пауза.

– Вы в самом деле не курите?

– Только сигары.

– Моя жена передает вам привет, - говорит прокурор, непринужденно, как старый знакомый, он садится на койку, ищет глазами пепельницу, по-моему, просто, чтобы не смотреть на меня, - конечно, при условии, что вы господин Штиллер.

– Моя фамилия Уайт!
– говорю я.

– Я ничего не намерен утверждать до расследования, - говорит он с некоторым облегчением и курит, как видно, не зная, что еще сказать в данных обстоятельствах, вид у него при этом отсутствующий, после нескольких минут отвлеченной, незначащей болтовни, не имеющей отношения к делу, - про уличный шум, про мотороллеры и тот, в общем, прискорбный факт, что виски, как и всякий алкоголь, "увы", запрещен в тюрьмах, он вдруг, без всякого перехода заявляет: - Я этого Штиллера никогда не видел, а если и видел, не знал, что это он. Правда, был один телефонный разговор, вы, может быть, о нем знаете... Звонили из Парижа, но я не берусь утверждать, что звонили именно вы.

Тон его внезапно меняется, он благодушно спрашивает:

– Так, значит, вы убили свою жену, мистер Уайт?

Чувствую, что и он мне не верит. Он улыбается, мы молча смотрим друг на друга, и улыбка сходит с его лица, он осведомляется, почему я убил свою жену.

– Потому что я любил ее.

– Разве это причина?

– Видите ли, - объясняю я, - то, что она жила со мной, было жертвой с ее стороны. Так считали даже мои друзья, не говоря уж о ее друзьях. Но она никогда не жаловалась на то, сколько она со мной выстрадала. Благороднейшая женщина, господин прокурор, спросите кого угодно, любой вам это подтвердит. Все в один голос говорили, что такого благородного человека, такой тонкой обаятельной женщины, как моя супруга, никто из них в жизни не видывал. А ведь мы встречались с образованными, мыслящими людьми. Впрочем, я сам был того же мнения и восхищался ею. Ее благородство меня пленяло. Это и было ее несчастьем. Не сосчитать, сколько раз эта женщина прощала меня. Сколько раз!

– Прощала? За что?

– За то, что я - это я.

Время от времени он задает вопросы примерно такого характера:

– Вы часто ссорились?

– Никогда.

– И перед тем как вы ее убили, тоже нет?

– Тем более нет, - говорю я, - если бы мы ссорились, до этого не дошло бы. Вы, как видно, не представляете себе мою покойную жену, господин прокурор! Она никогда не повышала голоса, так что и я себе этого не позволял. Я же вам говорил, она была на редкость благородным человеком, никто из наших знакомых в жизни не встречался с человеком подобного благородства. А каково быть женатым на такой женщине, попробуйте представить себе это, господин прокурор. Девять лет я обливался потом от угрызений совести, и если, ну, скажем, раз в неделю, изнемогал от бремени своей нечистой совести и швырял тарелку об стену - то чувствовал себя убийцей, да, да, настоящим убийцей, - вот как трудно приходилось со мною этой нежной, хрупкой женщине!

– Гм!

– Улыбаться тут нечего, - говорю я, - девять лет прошло, пока я осознал, что убиваю ее, и сделал логический вывод.

– Гм!

– Я ничего не отрицаю, и не принимайте во внимание моих угрызений совести, господин прокурор, у меня их больше нет. Каким-то образом они кончились. Я слишком мучился нечистой совестью, пока она была жива. Да, для нее было ужасно, просто ужасно жить рядом со мной.

– И потому вы ее... убили?

Я кивнул.

– Понятно.

– Этого нельзя вынести!
– говорю я.
– Нельзя год за годом мучиться угрызениями совести, господин прокурор, не понимая, откуда они берутся.

И так далее...

Не знаю, понял ли он меня.

Раз в неделю, по пятницам, мы принимаем душ - десять минут на десять арестантов вместе. Я вижу своих соседей только здесь, и то в чем мать родила, - клубы пара, шум, тут не поговоришь. Один парень не желает мылиться, доказывая свою невиновность. Маленький итальянец поет. Мыльная пена, мокрые волосы до неузнаваемости меняют физиономии, к тому же - все нагишом, обычно обнажено только лицо человека, смотреть на его тело удовольствие сомнительное. Разве что стараешься угадать, кто это - рабочий, интеллигент, спортсмен, чиновник? В общем, наши тела мало радуют взор, они невыразительны, в лучшем случае просто нормальны, часто комичны. Я заключил союз с одним немецким евреем, мы мылим друг другу спину и оба считаем, что душ следовало бы принимать ежедневно. Мы вопим, как мальчишки, когда вода вдруг остывает - это значит, что старший надзиратель сейчас погонит нас в раздевалку; здесь все стихают, усердно растираются полотенцами, походят на розовощеких кудрявых младенцев. Кроме меня, кажется, здесь нет людей, совершивших тяжкое преступление. Как "Штиллер" я прохожу в конце алфавита (на перекличке), и мне удается немножко поболтать с немецким евреем. Мы оба находим, что в Швейцарии уходу за телом уделяют куда меньше внимания, чем чистоте помещений. Он рассказывает мне, что в здешней своей квартире, согласно контракту с домовладельцем, тоже имел право пользоваться горячей водой лишь в субботу. Затем - шагом марш, по камерам, с махровым полотенцем на шее!

Сегодня мне принесли следующее письмо:

"Милый брат! Ты можешь себе представить, что, получив сообщение из полиции Цюрихского кантона, я почти не смыкаю глаз, и Анни тоже очень взволнована. Анни - моя милая женушка, вы друг друга полюбите! Пожалуйста, не обижайся на то, что я сразу не приехал в Цюрих. Мне сейчас невозможно отлучиться. Надеюсь, ты не болен, милый мой брат, твое фото напугало меня, такой ты на нем тощий, что я тебя с трудом узнал. Был ли ты уже у отца в богадельне? Смотри не расстраивайся из-за того, что он тебе наговорит, ты ведь его знаешь, к тому же он очень постарел. Кроме того, ты знаешь, что матушка умерла. Мы боялись, что она будет страдать сильнее. Мы сходим с тобой на ее могилу. После сообщения из полиции я все время думаю о матушке, она ждала тебя с часу на час, старалась, правда, не показать виду, но мы-то понимали, что она каждый вечер тебя ждет и потому так поздно ложится спать. Матушка всегда брала тебя под защиту, так и знай, и говорила: "Надеюсь, он хоть счастлив в своей новой жизни!"