Он посмотрел на меня.

– Вчера... после обеда...
– начал он, - когда я думал, что она умирает... Вчера...

Я ждал, но он не закончил фразы. Штиллер замолчал не из-за меня, ему мешал заплетающийся язык.

– Слишком поздно, - сказал он коротко.

– Что? Что слишком поздно?
– спросил я. Я продрог, и меня знобило.

– Все!
– ответил он наконец.
– Два года, мой милый, два года! Я старался. Видит бог, старался!
– Он рыгнул.
– Прошу прощенья, - пробормотал он и замолчал.

Возможно, он был менее пьян, чем мне сначала казалось. Он хотел говорить. Я пошел ему навстречу, напомнил:

– Ты сказал: "Я старался..."

Он снова сел.

– Теперь уже все равно!

Я никогда не видел Штиллера в таком состоянии, он был смешон и несчастен, вызывал жалость. Я не знал, что мне делать. Собственное благоразумие казалось мне сейчас пошлым.

– Она умрет?
– спросил он, как будто этого еще не спрашивал, и закрыл лицо руками. Вероятно, его мутило.

– Ты же сам говорил с врачом, - ответил я.
– Что он тебе сказал? Но дословно...

Он покачивался даже сидя, но этого не замечал, как не замечал и того, что пытается зажечь спичку обратным концом. Наконец он сдался, так и не закурив, кривая, раскрошенная сигарета торчала у него изо рта.

– Никогда не поздно!..
– изрек я. Мой тон не понравился мне самому, и я потерял нить, так и не досказав своей мысли.

– Никогда не поздно!
– повторил он с усталой улыбкой.
– Легко сказать, - начни сначала! А если не получается, просто не получается, не получается - потому что слишком поздно!
– Он вдруг как-то сразу протрезвел.
– Рольф, - сказал он, очень ясно, очень уверенно, несмотря на заплетающийся язык.
– Убить человека я могу, но воскресить не могу!..

Ему казалось, что этим все сказано. Он снова потянулся за бутылкой. К счастью, она была пуста, но Штиллер выцедил еще несколько капель.

– Что?!
– спросил я.
– Что не получается?!

Он только покачал головой.

– Но ты ее любишь?.. Разве ты не хочешь...

Он покачал головой, не слыша меня.

– Она больше не может, - так она и сказала, - она больше не может со мной! Она просит оставить ее в покое, просто оставить в покое. Она честна, как всегда, и у меня опускаются руки. Я не знаю, Рольф, что именно не получается. Не спрашивай! Я погубил, я уничтожил эту женщину...

Его пальцы, мявшие раскрошенную сигарету, дрожали, но я был рад хотя бы тому, что он продолжает говорить.

– Я довожу ее до безумия! Я знаю. Все время чего-то жду. Какого-то чуда. А потом содрогаюсь, увидев ее. Может быть, я не прав. Возможно. Но она не переменилась. Нет, она не переменилась. Она вообще не имеет желаний, просит оставить ее в покое, просто - в покое, и все... Я не могу понять, ненавижу ее за это. Все очень просто - я околеваю, когда не могу любить, а она...
– Он скомкал свою сигарету.

– А почему ты думаешь, Штиллер, что она...

Он покачал головой.

– Штиллер, - сказал я, - ты занят только собой!

– А она - нет?

– Это ее дело, - сказал я.

Он промолчал.

– И что ты называешь любовью, Штиллер?

Но тем временем он нашел другую бутылку, из которой действительно нацедил почти полный стакан.

– Брось, хватит!
– сказал я. Но он выпил вино.

– Что за глупость!
– сказал он.
– У тебя зуб на зуб не попадает, Рольф! Оказывается, ты босой... Что я называю любовью?
– припомнил он, пытаясь отхлебнуть из пустого стакана.
– Я не могу любить один, без ответа, Рольф, я не святой...

Я в самом деле продрог и, безуспешно поискав глазами хоть какое-нибудь одеяло, присел на корточки, взял со стола газету, скомкал ее жгутом и сунул в камин. Там еще оставалось несколько сосновых поленьев и даже толстая буковая коряга. Некоторое время я был занят камином...

|- Что же мне делать?
– вдруг услышал я голос Штиллера за спиной.
– Что мне делать? Что?!
– Как раз когда я оглянулся, он встал и молотил себя кулаками по лбу. Он был белее мела и по-прежнему нетверд на ногах. Но опьянение его проходило. Язык уже не заплетался.
– Почему я никогда не мог обрести эту женщину? Никогда, ни на один день, Рольф, ни на один час, за все это долгое время! Никогда! Почему, скажи мне?

– А чего ты ждал?

– Чего ждал?
– повторил он.

– Да, Штиллер. Я имею в виду, чего ты ждал два года назад, когда вы поселились здесь, чтобы жить вместе. Я спрашиваю, потому что действительно не знаю, чего ты ждал. Что она станет другой? Как видно, ты ждал ее превращения.

– И своего тоже!
– сказал он.

– Не сочти за обиду, Штиллер, - сказал я, разжигая камин, - но это случается только в романах! Превращение! Человек понимает, что виновен перед другим, впрочем, и перед собой тоже, и в один прекрасный день решает все исправить - при одном условии, что и другой претерпит превращение. Не слишком ли дешево ты хотел отделаться?!