— Ну вот зачем тебе чародейские таланты, если ты ими не пользуешься? — спросил Атей, крепко держа меня за подмышки.

— Где вы были? — Голос мой сейчас был немногим лучше, чем голос Славика (будь он неладен!).

— Из ловушки выбирался, куда меня этот паршивец чуть не отправил. — И волхв мотнул головой на то самое место, где недавно корячилась адова тварь, стараясь затащить меня в яму.

— Вы кладбище видели? — Атей молча кивнул. — Теперь-то вы мне верите?

— Я тебе всегда верил, девочка! — Брехливый старик оставался верен себе.

Я подняла брови, всем видом показывая, что именно думаю по этому поводу. Ответом мне был открытый честный взгляд, исполненный тихого благородства и еле сдерживаемых слез. Да ему во МХАТе служить надо, а не заплетать гривы очагам! Но я позволила себе уверовать в эту маленькую ложь и, всхлипнув, уткнулась все-таки в грудь спасителя.

— А это кто был? — Я тоже кивнула на ту часть пола, где последний раз видела этого… ну в общем… короче, понятно!

— А вот об этом, я думаю, мы у Чадомира Урусовича скоро спросим.

— У кого? — Мне показалось, что я ослышалась.

Атей молча указал подбородком на стойку, назначение которой так и осталось для меня тайной. Я посмотрела туда и увидела, что на ее темной поверхности всплывают объемные изображения, похожие на 3D фотографии. В данную минуту нам демонстрировался трогательный кадр: мой учитель по Облакогонительству, еще молодой, с каштановыми волосами и при теле, держал на вытянутой ладони Славика, подбородок которого был украшен такой длинной бородой, что она даже не влезла на снимок целиком. Оба, глядя прямо на фотографа, весело улыбались.

Не знаю, сколько бы я рассматривала изображения всяких-разных незнакомых мне людей и прочих существ, если бы не звуки родного голоса. Где-то истошно верещал Савва Юльевич. Пойдя на эти отчаянные позывные, я обнаружила выпотрошенный и вывернутый наизнанку саквояж, засунутый под то самое кресло, в котором мы и нашли первоначально маленького монстра. С трудом вывернув своего верного спутника на привычную для жизни сторону, я тут же подверглась тягостному испытанию:

— Сколько раз я говорил тебе, что не надо таскать домой всякую сволочь? — С места в карьер начал мой верный спутник, в оранжевом глазу которого алмазно блеснула одинокая слезинка.

Честно говоря, я не могла припомнить ничего хотя бы отдаленно похожего на подобный разговор. Да и вообще, его-то я именно так и приволокла с пыльного чердака. Впрочем, подумав, благоразумно решила об этом промолчать.

— Стешка, — Савва Юльевич горько всхлипнул, — ты не представляешь, что этот гаденыш творил с нами все это время! Он чуть не убил нашего Птаха! Он что-то сотворил такое гнусное надо мной, что я просто оцепенел. Ты даже близко не знаешь, что это такое — все видеть, все чувствовать и не мочь ничего предпринять. А его смех! Ты слышала его смех? — И саквояж зарыдал, горестно потрясая несчастными щечками.

Видеть ревущую сумку было выше моих сил, и я, несмотря на то что сама находилась на грани нервного срыва, подняла Савву Юльевича на колени и в растерянности прижала к себе.

— Он меня вывернул внутренностями наружу! Его мерзкие пухлые пальцы шарили везде! — Саквояж содрогнулся от омерзения. — Он не человек, Стеша, это я точно тебе говорю! Ты только представь, столько дней этот маньяк был рядом с нами!

Тут Савва Юльевич был прав, я даже на порог сознания не могла допустить мысль, какую прорву времени провела бок о бок с этим… мыла его, кормила, спала рядом!

От истерики меня спас Атей. Он подошел, отобрал у меня саквояж и с каким-то странным щелчком провел над ним рукой. Савва Юльевич тут же глубоко и расслабленно вздохнул и захрапел, умиротворенно распустив брылы щек.

Я пошарила вокруг и отыскала часы фирмы «Павелъ Буре», коробку с карандашами и альбом. Больше же из вещей меня ничего не интересовало. Я поднесла часы к уху — они тихонько тикали. Успокоенно вздохнув, я, стараясь не разбудить Савву Юльевича, сложила дорогие мне предметы прямо в него.

— А я думал, сгинул он без следа! — Чадомир Урусович пошевелил своими неповторимыми сизыми бровями, и оттуда с заполошным карканьем вылетела стая ворон, среди которых оказалась и трехногая зеленоперая прелестница. — А жив, оказывается, братец Чернослав!

Последний час я молчала, переживая по новой события, которые подробно пересказывал Атей. И только сейчас, не удержавшись, решила влезть в разговор:

— Так он ваш брат?

— Да. Старший. — Глаза великана подернулись легкой поволокой. — Нас у матери трое сыновей было. Старший — Чернослав. Между прочим, великий чародей, равный многим Богам даже на Нибиру! Средний — я. Чародейные способности, что уж скрывать, весьма средние… Зато уродился и ростом, и статью! — Он горделиво раздул ноздри. — Ну а младший… — он печально помолчал, — хотя это не имеет никакого отношения к этой истории…