– И я безумно рада, что на сей раз первыми оказались мы, – отозвалась Серима.

Наблюдая за приготовлениями горцев ко сну, Серима поразилась их предусмотрительности. Неожиданное происшествие отнюдь не застало клан врасплох: у всякого к седлу было привязано плотное одеяло, завернутое для сухости в промасленную кожу, а также бурдюк с водой и запас пищи. Сколько же раз воины проделывали это прежде? Не сговариваясь, каждый привычно занялся тем, что от него требовалось. Одни расстилали одеяла у стены, другие поддерживали пламя в очаге, третьи хлопотали вокруг израненных товарищей. Картина была мирной, почти домашней – если не считать того, что за стеной бесновались разъяренные крылатые охотники.

Кетейн нашел для продрогшей Серимы теплое местечко у огня; горцам пришлось немного потесниться. Сырая одежда вскоре начала испускать пар.

«Жаль, не во что переодеться. Да и негде: кругом одни мужчины. Но, может быть, я все-таки просохну, в конце концов?»

Какой-то воин протянул еду, и леди приняла щедрый дар с искренней признательностью. М-м-м, сыр и овсяные лепешки! Есть ли на свете яства вкуснее? Разве что чашка крепкого, обжигающего чая.

Поев, Серима совершенно сомлела у очага и принялась клевать носом.

– Где мне лечь? – обратилась она к Кетейну, который негромко переговаривался с товарищами.

В ответ один или два горца разразились хрипучим хохотом.

На мгновение сердце леди дрогнуло. Невольно припомнилось то жуткое нападение, вся ее боль, беспомощность, унижение и ужас. В душе затлели угольки сомнения: что, если Тормон не ошибся? Может, зря она связалась с этими грубыми дикарями?

Кетейн обвел своих людей холодным взглядом – и тотчас наступила тишина.

«Возьми себя в руки, Серима, вспомни, кто ты такая! Позволь однажды жалкой кучке неотесанных болванов глумиться над тобой – и тебе вовек не заставить их уважать себя!»

По примеру предводителя отряда леди вскинула подбородок и смерила наглецов начальственным взором, пред которым трепетал сам иерарх. Горцы потупились и отвели глаза. Серима тут же приняла свой обычный вид. Лучше не раздражать этот сброд понапрасну: не будь она под опекой Кетейна…

Сын вождя отыскал для гостьи спокойный уголок недалеко от огня и подал ей пару одеял:

– Вот, возьми мое тоже. Мне все равно стеречь дверь до рассвета. – Он улыбнулся. – Больше парни тебя не потревожат, обещаю. Я ведь дал слово заботиться о тебе, а Кетейн слов на ветер не бросает.

Ну да, как же, сказочки на ночь! Серима вздохнула. Старовата она для подобного.

– Послушай, спасибо, что не позволил своим воинам оскорбить меня, я это ценю. Но что касается мерзких чудищ, не обольщайся: если они ворвутся сюда – всем конец. Тебе не под силу защитить ни самого себя, никого другого.

– Что ж, может, и твоя правда, – помрачнел горец. – С крылатыми охотниками я не знаком так близко, как ты. Не спорю, трезво смотреть на жизнь очень даже полезно, ибо так мы избегаем неприятных сюрпризов, – однако надеяться на лучшее гораздо важнее. Тем более в наши страшные времена.

Собеседница задумалась. И впрямь, где была бы она сейчас без путеводного света надежды? Разве не вера в лучшее вывела ее из Тиаронда, не позволив смириться с роком и сгинуть подобно прочим? Серима глубоко вздохнула и выпрямилась.

– Знаешь что, Кетейн? – заявила она. – Я согласна с тобой на все сто!

Пакрат всегда был не прочь втихаря пробраться туда, где нельзя бродить, или стянуть то, что плохо лежит; однако на сей раз его действительно занесло. А все эта Алианна! Сама же вечно гоняла товарища за неподобающее поведение – и вдруг вытворяет такое!

С другой стороны, когда парень присоединился к Серым Призракам, кто принял его сразу, как родного? Кто за долгие годы ни разу не бросил, не подвел Пакрата? Алианна! И пусть девушка явно вознамерилась улизнуть от всех, верный товарищ не покинет ее, чем бы это ни грозило обоим.

Конечно же, он видел возвращение воровки в храм. Потому что чистить уборные – гадко, унизительно, и точка. Иерарх может лопнуть от гнева, туда ей и дорога. А Пакрат удрал при первой же возможности. Отираясь в толпе прочих беженцев, он не прозевал появление Гальверона с девушкой и несчастной умирающей; но в лазарет парня не пустили: помощница Кайты прогнала воришку, размахивая веником, и обозвала «негигиеничным». Интересно, что она имела в виду?

Вроде бы Пакрат и не следил нарочно за дверью лазарета, однако тут же заметил, когда Алианна вышла. Он сразу почуял неладное. Вместо того чтобы отправиться к товарищам, плутовка тенью скользнула вдоль стены и растворилась в коридоре, ведущем в подвальные помещения. Может, пошла стибрить чего-нибудь на ужин? Не похоже: уж слишком все таинственно. Сгорая от любопытства, Пакрат без дальнейших раздумий последовал за подругой.

Девушка в открытую заговорила с Телимоном. Так, значит, Пакрату все померещилось? Или нет… Вот она стащила еду без разрешения… Что делает эта замухрышка?! Ох и накличет она беду на своих ничего не подозревающих товарищей! Воровать – воруй, но знай меру! Стоит, болтает себе с главным поваром, посмотрите на нее – воплощенная невинность, а карманы того и гляди треснут по швам! Пакрата просто взбесило подобное легкомыслие. Теперь-то он понял, как чувствовала себя Алианна во время его собственных выходок. М-да, ощущение не из приятных.