Шрифт:
— Что это мы так улыбаемся?
— Все хочу с джигитами поговорить…
Она удивилась:
— С какими джигитами?
— У которых в руках кинжалы, естественно. В нашем случае — скальпели…
Хутиев вытянул шею над верхом простынки, и в прорези между белой шапочкой низко по лбу и такой же белой маскою на горбинке носа глаза дружелюбно, но вместе с тем строго — мешаю работать! — спросили: мол, какие проблемы?
— Помните, конечно, старую кавказскую байку?.. Как пожилой джигит, привыкший жить, само собою, набегами, упрекает молодого: бездельник!.. Ты хочешь жить потом, а не кровью!
— А-а! — протянул он уже из-за простынки, посмеиваясь. — Да-да…
— В этом смысле вы с ассистентом неплохо устроились: добываете свой хлеб и тем, и другим. Пот, правда, при этом льете свой собственный, но кровь-то, братцы, не забывайте это, — моя!
Хутиев как бы поощрил меня тоном:
— Справедливо.
А над чертой простыни поднялись, теперь тоже обрамленные белым, проницательные глаза туркмена Батыра — в спокойной их черной глубине, казалось, жила сама тысячелетняя мудрость Востока: дает же для чего-то Господь такие всепонимающие глаза?!
Несколько дней мне потом было совсем не до книг, вернулся к ним, когда начал вставать, и на плече у меня появилась ну, прямо-таки рыцарская перевязь из бинта либо, если хотите, этакая портупея, на которой вместо шпаги или шашки болталась у бедра потихоньку наполнявшаяся темно-бурой жидкостью пластиковая бутылка-«полторашка» с выведенной в нее из нутра пониже пупа длинной, тоже из пластика, прозрачной трубкой.
Вместе с книжкой Саида прихватил еще одну, почти такую же объемистую: «Большая игра на Кавказе». Накануне, тоже с дарственной надписью, презентовал мне ее на Книжной ярмарке молодой профессор истории, доктор наук Владимир Дегоев, осетин: давно в столице, должен прямо сказать, не встречал такого дельного, такого всестороннего и такого открытого исследования, написанного уверенной и неравнодушной рукой.
И вот я читал сперва о дорогих сердцу каждого кавказца Черных горах, в которых среди забытой в городах первозданной чистоты бродил Саид рядом с народным целителем-«травознаем», а потом откладывал тяжелый лорсанукаевский том и тут же раскрывал «Большую игру»: Кавказская война и нынешние затяжные конфликты, которые точной калькой накладываются на прошлое… Неужели одним только неумолимым временем? Которое не меняет даже состав заинтересованных в бедствиях России ближних и дальних государств…
Откладывал дегоевский том и снова брался за книжку Саида: казалось, перемежая одно другим, как будто легче было добираться до главного, до чего мы все вместе все-таки не доберемся никак…
Саид рассказывал о своем старшем друге знаменитом танцовщике Махмуде Эсамбаеве, которого ему не один раз пришлось сопровождать в поездках по Кавказу, рассказывал очень интересно, и я, улыбаясь не только в собственные усы — уже и в бороду, давно в бороду, размышлял: конечно, с кем поведешься — того и наберешься… Вот, мол, она кроме прочего откуда — лезгинка в профессорском кабинете немецкого госпиталя!
Посмеиваясь уже над собой, подхватывал свою «шашку-полторашку» и, как на процедуру, уходил в места не столь отдаленные, где нашему брату не до смеха… Чтобы невольных слез не видать было, сразу шел умываться, забирался потом на очень высокую кровать, прислонялся спиной к стоящим торчком подушкам. Нащупывал ту или другую книжку, долго сидел, не открывая, а все продолжая размышлять.
И все мне представлялся уже не Саид, нет — как будто другой такой смертельно больной и смертельно уставший человек, который на краю пропасти, что называется «Большая игра на Кавказе», взрывается вдруг всепобеждающей, бесстрашной лезгинкой…
Дружеский укор Коле Медному
Прилетел в Новокузнецк, в нашу Кузню, в центре увидал на тумбе обрывок афиши с фамилией «кошачьего клоуна» Куклачева и вечером у Коли спросил: мол, что? Был тут Юра? Давно?.. Недавно?
Медный усмехнулся:
— Знаешь его?
— Достаточно хорошо, — сказал я. — Одно время, можно сказать, дружили… Я тогда как раз о цирке писал. О цирковых…
В сознании краем мелькнула память о счастливых временах: сидели на представлениях, бродили за кулисами вместе с шестилетним сынишкой, с Митей. Они тогда выступали в одной программе — джигиты из Осетии Кантемировы, ставшие навсегда моими друзьями, и Куклачев со своими котярами… И мы с Митей сперва садились на исходивших парком лошадок, медленным шагом долго выезживали их после стремительной круговой скачки по арене, а потом, когда свой номер заканчивал Куклачев, шли поболтать к нему в гримерную.
— А ты хотел бы стать клоуном? — спросил как-то Митю Куклачев.
— Ни за что! — ответил Митя испуганно.
Юра удивился:
— А почему?
— Смеяться будут! — простодушно ответил Митя.
Сколько я вспоминал потом об этом сквозь горький, сквозь безутешный плач: через год, когда вместе с таким же, как он, первоклашкой, Митя перебегал улицу, обоих их зашибло трамваем…
— Значит, мы не только — сибирские романы, о цирке тоже писали? — подначил Коля. — Пострел наш везде поспел?.