Это из книжки Р. Трахо «Черкесы», изданной в Мюнхене в 1956 году — Юнус принес мне сделанную уже давно — с пробелами меж двух страниц, потому что печать на одной стороне листа — ксерокопию, переплетенную в типографии и всю испещренную им не только подчеркиванием разными цветами, но и надписями на адыгейском, просто восклицаниями либо вопросительными знаками, а также «галочками», знаками плюс и минус — вообще каких только свидетельств внимательного и пристрастного изучения не имеющую.

Итак:

Как относились северокавказцы к русским, можно видеть из таких фактов.

Старшина Гехинского аула Моиты рассказывал:

«Я из пленных солдат взял к себе одного по прозванию Фидур (Федор). Он находился у меня три месяца. Работал больше и лучше, чем от него можно было ожидать и требовать. Все мои домашние его полюбили и обращались с ним как с родным. Несмотря на это он ничем не был утешен. Постоянно был, мрачен и грустил. Как только он не работал и бывал наедине, заставали его в крупных слезах…

Я, узнавши об этом, призвал его к себе и спросил:

— Фидур, почему ты часто плачешь? Кто тебя обижает? Может быть, тебя, помимо твоего желания, заставляют работать, или кто-нибудь тебя пугает?.. Скажи правду…

— Меня никто не обижает, не пугает и не принуждает работать… А плачу потому, что надо плакать.

— Почему же тебе надо плакать? — спросил я.

— А вы, — сказал он, — почему воюете и проливаете кровь свою?

— Гм! Гм! — заметил я. — Мы проливаем свою кровь из-за того, что вы, русские, не боитесь Бога и хотите уничтожить нашу религию и свободу и сделать нас казаками.

— Что правда, то правда, — продолжал он, — вот и я столько же люблю свою родину и религию и за них плачу. Если бы я не попал в плен, то скоро получил бы отставку и в своей деревне со своими родными ходил бы в церковь молиться Богу, а здесь… — он не договорил, и слезы потекли ручьями из его глаз, и цвет лица изменился.

Сцена эта так сильно тронула меня, что… я не мог удержать слез и в ту же ночь посадил его на коня и поехал с ним до Урус-Мартановской крепости и, не доезжая четверть версты до ворот, я приказал ему слезть с лошади и отправиться в крепость, прося его говорить всем, что он сам убежал от меня.

Таким образом я, с большим удовольствием обняв Фидура, простился с ним. Он, от глубины души поблагодарив меня, как стрела пустился в крепость, а я чуть свет вернулся назад.»

Много ли похожих случаев было нынче?

Вчера вечером Лариса, вернувшаяся от старой подруги, у которой сын Алеша, прапорщик из Майкопской бригады, пропал без вести, рассказывала, как она опять сама себя взялась обнадеживать: заходил к ней человек, отрекомендовавшимся работником военкомата, и спрашивал — действительно ли Алексей родился 9 августа? По-прежнему ли жива его мама?

«Это я, я, — твердила она. — Зайдите!»

Сославшись на занятость, он быстро ушел, а она, растерявшись, ни о чем больше не расспросила его… Утром бросилась в военкомат, но там сказали, что никто к ней от них не приходил — во всяком случае, об этом никому не известно…

Сосед, бывший в тот вечер выпивши, стал говорить ей, что этот человек «далеко оставил машину, зеленый „жигуль“, и потом все время оглядывался…»

— Ты бы хоть номер запомнил, — корила она его.

— Дык — кто ж знал, — был ответ.

А для нее начался новый круг мучительных надежд и горьких разочарований…

Вот тебе — и «Гехинский аул». Вот и — Урус-Мартан…

В Новокубанске были с Володей Ромичевым, с Михалычем, у мэра — Александра Васильевича Соловьева, и он вручил мне, значит, медалюшку: в кругу, обрамленном лавром, герб Новокубанска — на белом фоне казак, держащий в правой руке саженец с корешками над голубым краешком воды, а из левой не выпускающий шашку, а вверху — на металлической тоже «ленте» — большой ключ с надписью этой самой: «Почетный гость города».

Кивая на Ромичева, посмеиваюсь:

— Ну, вот: теперь я буду «почетный гость» «почетного гражданина»… а то кто там у Владимира Михалыча всякий раз останавливается?

Накануне вечером он прочитал рассказ «Издалека», который я только что закончил в Майкопе: первый читатель. Там есть строчка и о нем: как мы с ним будто поменялись судьбами… во всяком случае «местами жительства» поменялись. Не скажешь ведь: родиной.

Михалыч из Тогучина, из маленького городишка под самым Новосибирском, учился в одном классе с Мишей Черненком, еще с советских времен знаменитым своими детективами… Как-то Миша появлялся у нас в редакции, когда я в «Советском писателе» работал, с дружеским письмом от Саши Плитченко, светлая ему память: тогда мы еще не знали, что у нас есть и еще один общий товарищ. Совсем недавно, кстати, Михалыч дозвонился до своего Тогучина, через справочную разыскал однокашника, пригласил в гости, но Миша сказал ему: спасибо, но давно уже никуда не езжу…