Шрифт:
Крива дорожка ассоциаций, ox — крива!
Как заведет!
Но мы ведь о других дорожках, и правда, — в прямом смысле.
Дома у Михалыча в той комнате, где мы оставили свои вещички и где я спал обычно, когда один к Михалычу приезжал — в «наташиной комнате», увешанной и картинами внучки, которая нынче учится ремеслу на «худграфе» в Воронеже, и ее аппликациями — Лариса отодвинула в сторонку пузатый фарфоровый чайник яркой раскраски, стоявший в нише серванта, и за ним открылась прислоненная к задней стенке металлическая табличка такого размера, которые висят обычно на дверях начальников хорошей руки. Большими белыми буквами на синем фоне было написано: «Здесь живет Почетный гражданин города Ромичев Владимир Михайлович.»
— Скромный у тебя начальник, — сказал я Ларисе, прищелкнув языком. Она простодушно спросила:
— А разве это он не сам сделал?
— Ну, да, — подначил я. — Своими трудовыми руками.
— Нет… ну, сам заказал.
— Это наверняка дают сразу вместе с удостоверением почетного гражданина, — сказал я наставительно.
— Надо было, чтобы они сами сразу на забор и прибили? — спросила догадливая моя жена. — Или на торец дома… куда она?
— Вот-вот. Чтобы сразу же лично мэр прибил… своими трудовыми руками.
— Ты скажи лучше, куда ты свою медаль повесишь? — окоротила меня жена.
Что правда, то правда…
«Почетный гражданин» здесь живет.
А «почетный гость» как угорелый носится. По неизменному, в общем-то, маршруту: Северный Кавказ — Москва — Юг Западной Сибири.
На родной-то земельке и — гость!
Хорошо хоть — «почетный»…
«Один из хозырей…»
Решил перечитать «Хаджи-Мурата», и на самых первых страницах вдруг встретил:
«Садо и Хаджи-Мурат — оба молчали во все время, пока женщины, тихо двигаясь в своих красных бесподошвенных чувяках, устанавливали принесенное перед гостями. Элдар же, устремив свои бараньи глаза на скрещенные ноги, был неподвижен, как статуя, во все то время, пока женщины были в сакле. Только когда женщины вышли и совершенно затихли за дверью их мягкие шаги, Элдар облегченно вздохнул, а Хаджи-Мурат достал один из хозырей черкески, вынул из него пулю, затыкающую его, и из-под пули свернутую трубочкой записку.
— Сыну отдать, — сказал он, показывая записку.
— Куда ответ? — спросил Садо.
— Тебе, а ты мне доставишь.
— Будет сделано, — сказал Садо и переложил записку в хозырь своей черкески.»
Вот оно!
Кавказский житель — тоже «лицо кавказской национальности» — не раз и не два перечитывал повесть и перед этим, но о сценке об этой совсем, выходит, забыл. Не вспомнил, когда начинал свои «Газыри». Но, может, к лучшему?
Теперь вот, как бы уже посреди дороги, мне — знак… Не от кого-нибудь — от самого графа Льва Николаевича Толстого. Графа не по рождению — по занятому им в русской литературе положению. По званию, которое заработал сам и только сам. Лично.
Я и хотел было сперва назвать этот малый отрывочек как-нибудь так: «Знак от Льва Николаевича». «Привет из тома четырнадцатого»… Как-то так.
Но все мне казалось, что есть тут какая-то опасность панибратства, над которой я уже давно размышляю, готовясь к работе над повестью Юнуса Чуяко о Пушкине.
Он с Пушкиным в повести — на «ты».
Потом я убедил его, что надо, пожалуй, — «вы». Несмотря на то, что у черкесов этого «вы» никогда не было, оно пришло вместе с русскими, с их традицией, с их литературой…
Говорил я горячо, и Юнус согласился.
Но вот совсем недавно подумалось, что ведь и к Господу обращаемся, говоря Ему вовсе не «вы», а Ты, Господи…
Другое дело, что — с большой буквы.
Но там, в переводе-то, «толкач муку покажет», как моя прабабушка Татьяна Алексеевна говаривала… Который выталкивает в мельничный «рукав» уже перемолотое зерно.
А тут уже и нынче все ясно.
Как и то, между прочим; что мне придется еще не один «хозырь» заряжать «записочками», на которые натолкнут размышления над страницами «Хаджи-Мурата»: такой густой текст, такой емкий! И какая на каждом слове смысловая нагрузка, как оно, всякое, самоценно!
Росток из детства
По задерневшей, уже побитой ногами тропке, специально проложенной для ходьбы посреди огородика матерью жены — единственной теперь, оставшейся из двух, нашей мамой — медленно вышагиваю днем свои километры, которые — из-за малой длины отрезочка от калитки в огород и до ореха в конце его — не так-то просто и вышагать…
Соседский огород справа — если туда идти — почти сплошь зарос амброзией, зато слева!..
Новенькие металлические столбы под виноград окрашены ярко-синим, над каждой парой столбов протянута ровная как струна арматурина, а сами лозы как будто одинаково согнулись под сильным ветром и так замерли: одна к одной сложены в пучки, перевязаны кольцами шпагата и от корня вытянуты все в одном направлении, параллельно земле… Земля взрыхлена не только под ним — всюду: понятно сразу, что каждая травинка здесь выщипнута также аккуратно, как всякая лишняя волосинка на бровях у красавицы.