Когда-то в Новокузнецке с помощью Вити Райха и Лени Рамзанова я создавал для себя картотеку с «иглой поиска», и там у меня был раздел: пейзаж, описание природы, что-то такое…

Подумал: для этой картотеки.

А, может, давно бы стоило открыть для того же файл в своей этой машине, в компьютере?

Интересное дело: вышел потом в середине дня, глянул вверх — небесная борозда, так похожая на морскую, за кормой корабля, шла уже в ином направлении — да такая ясная, так хорошо различимая!

Удивился этому — кто это бороздит небесный океан? — как к вечеру вдруг появилась новая полоса — и правда, как будто кто-то там «утюжил» сферу над головой.

Вечером вдруг сорвался сильный и теплый ветер, такой теплый, что мне жарко стало в ботинках на толстой подошве и шерстяных носках, которые только что связала Лариса, — все это и спасало меня от здешней зимы.

А утром, когда пишу это, на улице лежит пушистый снег, деревья все в снегу: ночью выпал такой, что мне пришлось первым делом снег отбрасывать, расчищать двор и проделывать дорожку под окнами и чистить тропки налево-направо и одну поперечную — до шоссейки.

На улице, в общем, адыгская сказка, черкесская: теплынь, и все в снегу, он как бы всего лишь новый антураж той картины, на которой аулы с дымком очагов над крышами, кони и всадники… То самое, что отзывается светлой печалью в щемящем сердце и заставляет снова задуматься: кто я?..

Прапамять опять проясняет картинки прошлого…

Станица, в которой родился? Отрадная?

Стоящая на месте бесленеевского аула.

Аул? В котором жили Лизогубы и который назывался-то: Лизогубовская Грушка, хутор Лизогубов, Лизогубовка? В котором давно ждет меня в гости кунак Ахло Гогушев, умница и добряк…

Черкесский аул вообще, существующий больше в воображении, так щедро подпитанном рассказами прабабушки и мамы?

И еще: опять это так похоже на картинку хорвата Ивана Генералича, знаменитого примитивиста, — «Оленьи сваты», так, по-моему, она называется.

У черкесов: ну, точно-точно!

Юнус сказал мне, что в майкопском музее есть «винтовка Хан-Гирея», и я удивился: почему же мы до сих пор ее не видели?

Он там договорился, и мы пошли.

«Научная сотрудница» Хариет, моя тезка (по адыгски — Радость, из чего я заключил, что Гарий — примерно то же самое, вот как!) принесла из хранилищ эту винтовку… скажу я вам!

Верх изящества.

Длинная, тонкая — хотя калибр будь здоров — со слегка изогнутым ложем… Ствол кованый, граненый, ложе из полированного — наверняка потом — еще и руками Хана, и всех, какие были еще, владельцев — самшита, не уступающего железу как бы и на вид, и на вес… Накладка на ложе из белой кости. Крошечная мушка на дуле, а на казенной части — прицел, представляющий собой некое подобие игольного ушка, через которое надо увидать мушку. Конечно, отсюда — точность выстрела, должно быть, потрясающая. На щечках ложа инкрустация из легкого металла, вероятно какого-то сплава, в котором наверняка есть кроха серебра: адыгский орнамент.

Но все это я разглядел уже потом, а сперва Юнус предостерег:

— Скажи: «Бисмиллях»!

Я глянул вверх и сказал.

Но вот какая штука: насколько по руке оно сделано, это кремневое ружье. Держишь, как приходилось обычно держать, учитывая силы, создающие равновесие, — так вот, держишь в сомкнутой ладони и — не хочется отдавать. До чего же ловко лежит в руке!

Я вспомнил, как Миша Кантемиров, Мухтарбек, достал из своего «циркового» сейфа — вернее у него театрального, он — создатель конного театра, — так вот, достал шашку и протянул мне.

— Полюбуйся. Это «гурда».

Взял шашку и что-то такое испытал…

Легонькая, в ладони лежит как влитая, но тончайшее лезвие играет, ходит слегка-слегка, вызывая и память какую-то в тебе, и как бы вполне понятное нынешнее твое разумение, говорящее: как удобно, как красиво, какая вещь в твоей руке… поет!

Да-да, потому что она сама по себе издает тихонький звон… А когда Миша ею махнул!.. Так и взрезала воздух шипящим тоненьким свистом.

Вспомнил об этом, рассказал о «гурде» Миши Кантемирова.

Потом я оставил для библиотеки музея четыре тома своих — не мог этого не сделать, потому что эти женщины Хариет, Зоя, жена Шамсудина Хута, написавшего великолепную книжку «Несказочная проза адыгов» слепого ученого, соседа Юнуса по старой квартире и еще одна, Галина Барчо — так вот, все они наговорили мне столько благодарных слов за то, что «хорошо пишу» об Адыгее… Читали, это определенно; знают — это видать…

И так у меня опять стало хорошо на душе: люди, которые не знают этих подводных течений в Союзе писателей, не знают всех этих хитросплетений, интриг и взаимных обид — насколько эти люди лучше нас, во всем этом погрязших… прости нам все это, Господи!