Скольких из них, в том числе и очень дорогих мне людей, давно уже нет в живых!

Мне так и не удалось стать спасителем спивающихся моих земляков — ни на Кубани, ни в Сибири и ни в Москве. Знать, одного желания для этого мало. Талант нужен. И то упорство, которым наделила природа Юрия Соколова: сердечное спасибо тебе, Учитель, за все!

Об успехах Соколова, о горьких его проблемах и обманутых надеждах лучше прочитать у него самого: в его книжках.

А что же родное государство? Что — поставившие его на уши господа демократы, не то что повторяющие иезуитство поносимой ими «совдепии» — доведшие его до некоего предела, за которым начинается уже чисто физиологическое, вроде рвоты, сопротивление ему?

Пару лет назад шли по нашей Бутырской улице с моим другом, нет-нет да и навещающим родину «бельгийским казаком» Михаилом Ждановым, родившимся в Бордо сыном хорунжего из станицы Упорной на Кубани. Чего только не было в его судьбе: и французский спецназ в Алжире, где ему пришлось «кровью благодарить» Францию за оказанное некогда русским эмигрантам гостеприимство, и потомственная профессия джигита, работа на ипподромах, на цирковой арене и каскадером в кино, и травма, после которой несколько лет его отхаживали в госпитале. Но вот что такое традиционное казачье воспитание, которому горстка ушедших с генералом Шкуро офицеров не захотела изменить вдалеке от родины: друг мой никогда не курил, а что касается пития, то и «аталык», воспитывавший его мальчишкой осетин, генерал Мистулов, и «родной батька» разрешали только «две рюмочки на Пасху». Давно нет ни воспитателя-аталыка, ни отца, но живет привитое ими правило!

Так вот, шли мы, и на торце соседнего дома друг мой увидел красочную рекламу с «ковбоем Мальборо» — чуть ли не во всю шестнадцатиэтажную высоту. Под ним, разумеется, была едва различимая надпись: «Минздрав предупреждает…» — и так далее. Друг мой сперва поинтересовался, кто такой «этот Минздрав», а потом доверчиво спросил: «А ты не знаешь, когда он его предупреждал?.. А то ведь ковбой заработал рак на этой рекламе, долго потом судился с фирмой „Мальборо“, выиграл процесс, но деньги уже не помогли ему. Наверное, когда Минздрав предупредил его, было уже поздно…»

Что тут говорить о питии, если на всех уровнях власти в России говорят лишь об одной «благородной задаче»: как бы деньги, вырученные от продажи зелья, да направить на образование да на медицину. Вот тогда бы мы зажили, а?!

Недавно впервые увидел на стеклянных дверях метро черную табличку с бросившимися в глаза двумя «ключевыми» словами: «водка» и «принцип». В голове пронеслось: понятно, мол, да… Лужков с его «Отечеством», а что? Ну, наконец-то!

Не выдержал, вернулся, чтобы все-таки прочитать «пламенный призыв». На черной табличке значилось: «Какую водку пить — дело принципа».

Вот какое оно у нас, «дело принципа».

Кому мы, в самом деле, трезвые нужны, ну — кому?!

Ночью, когда сон перебился, и я по привычке принялся размышлять о том, что не успел накануне дописать, что хотел утречком продолжить, в голову вдруг пришло, что это же самое — плач-гыбзе — как бы с полным на то основанием можно отнести и к роману Юнуса, я тут же взялся придумывать аннотацию, которую пообещал ему прислать…

Зная по опыту, что пришедшее в голову таким вот образом запросто можно потом заспать, встал и пошел в столовую, зажег свет, быстренько начеркал четыре-пять первых строк и вспомнил деда Калашникова… «деда» с маленькой буквы?.. С большой? На маленькую он наверняка бы обиделся, не привык — это, собственно, я ведь ввел в обиход «Конструктора» с большой… Но Дедом, как генерального директора Запсиба Климасенко его не называли, во всяком случае в то время, когда мы с ним общались — нет… эх, как бы я рассказал и о Климасенко тоже в той книжечке о промышленных «генералах», о «директорском корпусе», на которую Калашников уже вроде настроился. Что его потом отпугнуло? Что, хочешь-не хочешь, придется отдать должное Гродецкому, нынешнему «генералу» «Ижмаша», с которым он в контрах… вообще за директорами, за этими крупными личностями, запросто может потеряться он сам?.. «Я такой маленький, — как он шутливо мне говорил, объясняя, почему обнимается с Ельциным. — А он такой большой! Схватил — не вывернуться…» И тут так?.. Так вот, Михаил Тимофеевич всегда держит на тумбочке рядом с кроватью бумагу и карандаш — записывает, что придет ночью в голову, иногда и не зажигая света. Среди ночи пришел ему в голову заголовок той книжки, что помогал ему делать: «От чужого порога до Спасских ворот». Без света и записал его — чтобы, мол, не спугнуть, а утром разбирал каракули… Если дело было, и действительно, так, если этот заголовок не был придуман заранее кем-то из его консультантов, которым он «с машинки» относил на проверку мои странички — как в ОТК, отдел технического, выходит, контроля — а «ночную» эту историю придумал для меня, как придумал много еще другого, подчеркивающего его исключительность и высоту духа… если дело было и действительно так, то что?.. Дается же другим? Почему же не верить, что ему тоже?.. Тут опять встает тот самый роковой вопрос. Кем дается?.. Если любимое число у Конструктора — 13, если что-то пропавшее он ищет, приговаривая… ну, не хочу я машину свою осквернять и звать тем самым лукавого… вот, ищет, скажем, приговаривая: «Лукавый-лукавый!.. Поиграй да отдай!» А насчет Высших сил, хитровански-простодушно посмеиваясь, говорил: «Попы пристали, я им и говорю: да, что-то такое есть, есть, конечно!»

…да не судимы будете? Прости, Господи!

Потому что тут же я подумал, что откровенный роман о Конструкторе — коли кто-нибудь решился бы написать его без всяких-яких, как в Отрадной говаривали, или «без булды» — как мы на родной Антоновке, вполне мог бы стать тем самым романом-плачем… Не только по нему самому, если не потерявшему душу окончательно, то многое из нее — на службе родному Отечеству — подрастерявшему, но по забредшему — да еще с какою гордыней! — в тупик человечеству, по заблудшему миру, в котором безжалостно убивают друг друга как раз из «калашей»… да что там плач!

Стон.

Почему эта форма, и правда что, забыта у нас — плач?.. А вспомнить «Плач Иеремии», один из самых глубоких, самых горьких, самых печальных текстов — как нарочно открыл на нем накануне «Библию», решил перечитать. «Как одиноко сидит город, некогда многолюдный! Он стал, как вдова; великий между народами, князь над областями сделался данником…» А знаменитый русский наш плач Ярославны?

Причем и то, и другое — не оригинал ли для кальки сегодняшних времен — мало сказать, невеселых.