Утром прочитал записанное ночью, повздыхал, поулыбался…

Неужели все эти размышления только для того и явились, чтобы в итоге родилась поэтическая аннотация к «Милосердию Черных гор»?

Но так и бывает, со мной — постоянно.

Какая оригинальная и вместе самобытная форма приходит в голову, какие рождаются литературные приемы, когда мне требуется помочь моему кунаку, какие точные и емкие образы складываются!

Как-то сказал ему: ты, мол, хоть понимаешь, что «Сказание о Железном Волке» — роман, которого у самого у меня нет, он — выше?

И Юнус не мог скрыть прямо-таки довольной улыбки: «Да, это правда!»

Снова вспомним Юрия Павловича Казакова с его «Кровью и потом»… или в том-то и дело, как и тут — не его! Это уже неотделимая принадлежность национальной культуры другого народа, ведь без нее она и не смогла бы родиться…

Но что правда, то правда: когда ты готов поделиться, когда хочешь что-то отдать другому, Господь бывает так щедр! И в самом деле: дает раздающим?

Вернулся к размышлениям о форме плача и вспомнил, как прабабушка Таня ночами уносила меня, сосунка тогда — в прямом смысле, на берег Урупа, «за станицу»: чтобы мама могла хоть часик-другой поспать… да что там! Чтобы отоспались соседи: так громко я плакал в младенчестве. «Крычал». Орал!

А подружки прабабушки — многие и постарше Татьяны Алексеевны, а, может, и опытней, хотя сама она уже столькое успела к этому времени пережить, в том числе и смерть дочери, бабушки нашей Стеши, Стефаниды Иосифовны — так вот, товарки говорили ей обо мне: «Дажно (должно) достанется ему в жизни! Много придется плакать — чует!»

Поплакать уже пришлось, пришлось… Митя наш семилетний; тридцати четырех лет, любимая сестричка Танечка, умница и добрячка: названная так в честь вырастившей не только рано осиротевших внуков — мою маму и дядю Жору, страдальца магаданского, но и правнуков своих — меня с братцем Валерой и с Танечкой.

А бесконечный в последнее время внутренний плач по себе, заблудшему? (спаси, Господи, отец Феофил! Спаси, Господи!) А — по ровесникам, заспанным и старцами-правителями, и многими-многими писателями из «военного поколения», кто не дал нам практически реализовать себя — через нашу голову, слабость вполне естественная, они протянули руку уже своим внукам… а — бесконечный плач по родине?

(Когда слышу в метро рыдающий полонез Огинского, все вспоминаю об одном грустном «газырьке», который собираюсь назвать «Полонез Бжезинского» — о том, как вслед за славянскими своими — что там ни говори! — братьями-поляками теперь наш черед о родине плакать…)

«И даны мне были слезы дивно обильные, — как у Лескова. — Все я о родине плакал…»

Так, может, это дело естественное, что пришел, наконец-то, к плачу, как заждавшейся нас, русаков, древней и почтенной литературной форме?

Но под этой бьется другая, насмешливая мысль: не слишком легко ли, братец, хочешь отделаться? Придумал, надо же: творческий плач, который, выходит, как старый солдат — «хуражку», хочешь над бруствером выставить?.. Не-ет, брат!

Но пока… пока опять отдаем это своему кунаку.

На этот раз — в форме аннотации:

«В 1955 году в Майкопе вышел „Краткий русско-адыгейский словарь-справочник“, составители которого предупреждали заранее: это первая попытка, она „не претендует на полноту охвата всех существующих в языке терминов и слов“. Может, потому-то и не было в словаре глагола „плакать“ и существительного „плач“.

Не исключено, что составители словаря рассуждали: коли настоящий черкес вообще не должен плакать — о чем ему слезы лить при родной-то советской власти?!

И только спустя много лет из глубин исторического небытия стала потихоньку всплывать древняя форма „гыбзе“ — боевого плача о народных героях, защитниках национального достоинства и тысячелетних традиций горского, кавказского рыцарства.

Сегодняшний адыгский читатель уже привык к стихотворному складу плача-гыбзе. Но вот перед ним страницы неравнодушной, исполненной и пылкими размышлениями, и сокровенными перебоями сердца поэтической прозы писателя Юнуса Чуяко… Что это?

Сам автор обозначил жанр своего произведения как роман. Но разве это не тот самый боевой плач-гыбзе?.. Плач по невозвратным потерям и безымянным героям прошлого, которых всегда больше тех, кто у истории на слуху; плач по несбывшимся великим надеждам; по тишине и миру на Кавказе; по братству, которое еще недавно, и в самом деле, казалось нерасторжимым; по чеченским и русским мальчикам, которые по злой воле одних политиков и недомыслию либо предательству других вынуждены убивать друг друга… И еще: это плач по русскому Пушкину, обогретому когда-то знающим себе цену седым Кавказом и словно в благодарность за это возвысившему и одухотворившему Кавказ на века и века… Что это?

„Милосердие Черных гор, или Смерть за Черной речкой“, которое стало естественным продолжением высоко оцененного и в Адыгее, и на Кавказе, получившего общероссийскую премию „Образ“ романа „Сказание о Железном Волке“ — скорбный и торжественный гыбзе-роман.

Талантливый роман-плач.»

Так или примерно так называлась опубликованная в дни празднования победы под Сталинградом «тематическая» полоса в «МК», которую потому-то сперва отложил, а потом взял с собой в дорогу…